Я никогда не думал, что у меня зависимая натура, но, очевидно, я просто никогда не пробовал нужный наркотик. Потому что Саммер — все, чего я жажду. Здесь, в этой маленькой, эклектичной квартире, остального мира не существует. Все то, с чем я не люблю иметь дело, что я игнорирую, не может дотянуться до нас здесь.
Здесь мне весело.
Я жив.
Горький контраст с моим собственным темным и пустым таунхаусом был достаточен, чтобы вчера отправить меня прямиком в постель с задернутыми шторами.
— О, послушай это, — говорит Саммер. Она читает газету и последние полчаса развлекает меня, зачитывая вслух то, что находит интересным. Она находит интересным очень многое.
А я нахожу интересным критиковать ее находки.
Это надежная комбинация.
— Город нанимает уличных художников, чтобы нарисовать росписи с изображением знаменитых птиц в пяти разных станциях метро, — говорит она. — Разве не мило?
— Птиц? Ты сказала — знаменитых птиц?
— Да. Можно проголосовать онлайн за тех, которых разместят. О, может, проголосуем? Дай мне найти сайт.
— Это самая дурацкая вещь, которую я когда-либо слышал.
Она толкает меня локтем, но я перекидываю ногу через ее, прижимая восхитительно близко к своему телу.
— Это безвредно и весело, — говорит она.
— Есть люди с серьезной фобией птиц. У любого, у кого есть хоть половина мозга, после просмотра Хичкока, она развилась. Это вызовет у людей панические атаки в метро.
— Люди не настолько боятся птиц.
— О, да, боятся. Кто придумал эту идею?
— Офис мэра. Оказывается, это в честь Недели осведомленности о мелких птицах. Здесь говорится, что домашние кошки истребили много наших мелких птиц, и орнитологи пытаются восстановить их численность.
Я закрываю глаза и просовываю руку под ее футболку, находя обнаженное бедро.
— Ладно. Что ж, я уверен, что Коалиция червей и насекомых что-то скажет на это. Их численность взлетела до небес из-за сокращения птиц.
Саммер смеется, ее живот вздрагивает под моей рукой, и я размышляю, как возможно быть настолько счастливым, как я в этот момент. Ни намека на мигрень, тьма отступает перед ее солнечным светом.
Мне не хочется покидать этот диван.
Раздается шелест, когда она перелистывает страницы. Поправляет положение головы на моей руке.
— О, «Шестая страница»!
— Это все ерунда.
— Да, но это веселая ерунда.
Я фыркаю. Моя мать и Саммер могли бы свихнуться на этом. Что было сказано, а что нет — часто было самой важной темой для обсуждения в семье Уинтеров, когда я рос.
— Сегодня довольно скучно. Оливер Лэнгстон публично извинился за свою связь.
— Нелепо, — говорю я.
— Почему?
Я фыркаю.
— Он должен извиняться перед своей женой, а не перед жителями Нью-Йорка. Он никому из нас не причинил вреда.
— Ну, мы не знаем, со сколькими еще женщинами у него были связи, — говорит Саммер. — Возможно, это был самый удобный способ извиниться перед всеми ними. Ну знаешь, сэкономил на телефонных счетах.
Я смеюсь над этим, отбрасывая ее волосы от своего носа.
— Представь себе.
Она продолжает читать. Но затем вздыхает, тихое, удивленное «ох».
— Еще один лицемерный политик?
— Речь о твоей семье.
— Значит, достаточно близко, — говорю я. — Прочитай мне.
— Ну, это публичное объявление о предстоящем бракосочетании Айзека Уинтера и Корделии Джейкобс. Тут также есть немного спекуляций.
— Прочитай мне, — повторяю я.
Она прочищает горло.
— Нельзя не задаться вопросом, не является ли объединение семей Уинтеров и Джейкобсов династическим шагом заранее обдуманных масштабов. Фактически, это похоже на недавнюю экспансию корпорации «Winter» в Карибский бассейн, где Роберт Джейкобс построил свои знаменитые поля для гольфа. Что было раньше: курица или яйцо? Любовь или бизнес-сделка?
Я фыркаю.
— Остроумно.
Шорох и мягкий стук, когда Саммер откладывает газету.
— Мне жаль.
— Из-за чего?
— Ну, что они так говорят о твоей семье. Я имею в виду, не думаю, что мне понравилось бы, если бы мой брак освещался в газете с сильным намеком на то, что он по расчету.
— Ты была бы против, потому что это не было бы правдой.
Она поворачивается в моих объятиях, ложась на спину.
— Это правда?
— В большей степени, да, — мой брат знал Дилу всю свою жизнь. Я тоже, если на то пошло, и мое мнение о ней мало изменилось с тех пор, как я встретил ее в шестнадцать. — Но то, как мой брат выбирает жить своей жизнью, не мое дело.
— Вы близки?
— Айзек и я? — переспрашиваю я, будто есть третий брат, на которого она может намекать. Выигрывая время, я смотрю на свою руку, гладящую ее плоский живот.