— Звучит мило.
— Да. Может быть.
— Когда ты был в последний раз?
Энтони смотрит на океан.
— Думаю, в канун Рождества.
Сейчас июль. Я сглатываю, глядя на зажженные свечи. Мои родители были бы разбиты, если бы я не хотела поддерживать с ними тесный контакт. Я бы тоже, если на то пошло.
— В любом случае, — говорит он, беря один из шампуров со сморами и переворачивая его в своих крупных руках. — Я полагаю, наше детство было довольно разным.
— Ты имеешь в виду, что мое не было лишено сморов?
Его губа дергается.
— Верно. Ты, наверное, сидела у костра каждый летний вечер со своими любящими родителями, в окружении стаи хорошо обученных собак, и жарила сморы.
— Ты описываешь это так идиллически.
— Разве не так? — бросает он вызов.
Я нанизываю зефир на шампур.
— Иногда так и было. Собаки, конечно, всегда были рядом.
— И твои друзья, — добавляет он. — Которых твои родители принимали, как своих собственных детей. Ты была популярна в школе. Но не в плохом смысле, нет, все просто хотели быть твоим другом, и ты находила интересным каждого.
Я смотрю на него, а он смотрит на меня, приподняв бровь.
— Я не прав?
— Не совсем, полагаю. Не знаю, хотел ли каждый быть моим другом, но я была дружелюбна с большинством.
— Значит, это «да».
— Думаешь, ты меня раскусил?
— Я раскусил тебя в первый же день знакомства.
Я смеюсь.
— Рада быть такой загадкой.
Энтони не смеется. Вместо этого он опускает шампур.
— Но ты ею и являешься. Загадка в том, как ты это делаешь.
— Как я делаю что?
— Как тебе удается оставаться счастливой, оптимистичной и готовой видеть лучшее в каждом.
— Да, — бормочу я, опуская взгляд. — И птички помогают мне одеваться по утрам.
Он стукает своим шампуром по моему зефиру.
— Эй, я не высмеиваю тебя. Знаю, я подшучивал над этим раньше, но Саммер… твой оптимизм искренен. Так ты видишь мир. Это впечатляет. Для меня это полная, черт возьми, загадка, как ты это делаешь, но это захватывает дух.
Я встречаю его взгляд — темный и серьезный. Не думаю, что когда-либо мужчина смотрел на меня так, как он. Словно пытается запомнить каждую мою черту.
— Я не всегда счастлива.
— Я знаю, — говорит он. — Но ты всегда искренна.
— Открытая книга, как мне говорили.
— Ты позволяешь людям видеть себя, Саммер. Это сила.
На этот раз я протягиваю руку и беру его. Он переворачивает свою, длинные пальцы сжимают мои.
— Ты тоже должен позволять людям видеть себя, — тихо говорю я. — Потому что ты потрясающий.
Энтони смотрит на наши переплетенные руки. Его большой палец медленно проводит дугу по моей ладони. Когда он говорит, его голос понижается.
— Чем больше времени проходит, тем труднее становится… ну. Я знаю, что должен рассказать людям в моей жизни о своем зрении. Черт, конечно, я знаю это, Саммер. Но тогда это станет реальностью. Пока я единственный, кто знает, можно притворяться, что этого не происходит.
Мое сердце ноет от желания протянуть руку и обнять его. Сказать, что все будет хорошо. Вместо этого я сижу неподвижно, слушая. Став свидетелем его боли.
Думаю, ему нужно, чтобы его выслушали.
Мы едим сморы и говорим, медленно и с запинками. Энтони ругается, когда растопленный шоколад стекает по его пальцам, я не могу сдержать смех.
— Они хороши, — признает он. — Грязные и простые, но хороши.
— Это летняя вещь, как арбуз и укусы комаров. Нужно попробовать хотя бы раз.
Он гримасничает и отодвигает наполовину пустой пакет с зефиром.
— Я могу обойтись без укусов комаров. Иди сюда, садись рядом.
Я пересаживаюсь на его сторону террасы и сажусь рядом. Что-то мягкое и пушистое касается моей голой ноги, я смотрю вниз. Эйс растянулся на ступнях Энтони, уткнувшись мордой в его лодыжку.
Не разлей вода.
— Он любит тебя, — бормочу я.
Энтони смотрит на мою собаку. На его губах играет улыбка.
— Он хороший пес.
— Они действительно лучшие друзья человека.
— Да, — говорит он, и я задаюсь вопросом, думает ли он о том же, о чем и я. О собаках-поводырях. — Это так.
Я прижимаюсь к его боку. Он фыркает, поднимает руку и накидывает ее мне на плечи. Ночь прекрасна, теплая и спокойная. Океан тихо вздыхает у ближайшего берега.
— Я люблю это место, — говорю я.
Рука Энтони движется по моему плечу.
— Тогда я рад, что купил его.
Мое сердце переполнено любовью не только к его дому, но я не говорю этого. Пока нет. Знание оседает, как теплый мед, в животе.