Я протягиваю руку и хватаю сложенную трость.
Ничего не происходит. Это холодный, твердый пластик. Почти как будто все мои страхи не воплощены в этом неодушевленном предмете. Кто бы мог подумать.
Звонок в дверь, я бросаю трость, будто она может обжечь меня. Но на полпути к двери я передумываю и закидываю ее в шкафчик. На всякий случай, если это она. Я не хочу, чтобы она это видела.
Но на пороге не Саммер.
Это мой брат, и хмурое выражение на его лице отражает мое собственное. Мы не разговаривали с тех пор, как обменялись резкими словами в его офисе.
— Ты был прав, — говорит он в качестве приветствия и проходит мимо меня в дом.
Я закрываю дверь.
— Оу.
— Ты был, черт возьми, прав, — повторяет он и шагает в гостиную, только чтобы резко остановиться. — Ты не держишь выпивку там же, где дедушка.
— В шкафчике слева. Верхняя полка.
Он находит мой скотч и наливает себе бокал. Снова поправляет воротник. На улице адская жара, но Айзек в костюме.
— Честно говоря, — говорю я. — Я бы предпочел, чтобы это было не так.
Его губа кривится в подобии улыбки, пока он осушает бокал и наливает себе еще один.
— Я только что узнал. Приехал прямо сюда.
— Ты столкнулся с ней лицом к лицу?
Он смотрит на меня, будто я идиот.
— Я спросил Корделию об этом сразу после того, как ты сказал. Она отрицала.
— Хм.
— Но как только я узнал достаточно, чтобы подозревать, искать признаки стало легко. Я надавил на нее только что. Сразу после того, как она тащила меня на встречу с кондитерской, чтобы пробовать торты. Почему здесь так жарко? Энтони, у тебя до сих пор включено отопление? Сейчас июль.
— Первое августа, — говорю я. — И отопление выключено.
— Знаешь, что действительно меня добивает? Я думал, она любит меня. Не в восторженной, увлеченной манере. Мы никогда такими не были. Но я думал, она любит ту жизнь, которую мы собирались построить, достаточно, чтобы оставаться верной. Я принес те же жертвы.
— Верно.
— Кстати, прости, — говорит Айзек. Он встает с дивана, наливает мне скотч и протягивает бокал. Даже расстроенный, он сохраняет безупречные манеры. — Ты пришел ко мне и сказал прямо, а я не поверил тебе.
— Ну, я понимаю, почему мог не поверить. Я не был лучшим братом последние два года.
Его глаза встречаются с моими.
— Нет, не был.
— Я знаю, — говорю я. — Сними пиджак, Айзек. Ты выглядишь, будто таешь.
— Да, потому что я не смог поймать такси от чертовой кондитерской и шел сюда пешком, — но он делает, как я сказал, и перекидывает его через спинку дивана. — Тебе никогда не нравилось, что мы вместе.
— Нет, — говорю я. — Никогда.
— Я думал, ты из-за этого был мудаком.
— Знаю.
— Теперь я задаюсь вопросом, не был ли ты самым умным из нас всех, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Интересно, захочет ли старина Руперт Джейкобс все еще сотрудничать с нами насчет своих полей для гольфа. Это печально? Что первое, о чем я подумал, когда она призналась в измене — разозлиться, что она, возможно, также испортила нашу сделку?
— Думаю, — осторожно говорю я. — Это говорит тебе все, что нужно знать об этих отношениях.
Он долго смотрит на меня.
— Ты изменился.
Качаю головой, пытаюсь подобрать слова.
— Айзек, я слишком долго отстранялся от тебя, от семьи. Конечно, я изменился.
— Да, — говорит он, и в глазах появляется настороженность.
— Мне жаль из-за этого.
Те же глаза сужаются.
— Если ты говоришь это только потому, что теперь жалеешь меня…
Я смеюсь, не в силах сдержаться, потому что именно так я подумал бы на его месте. Гордость, текущая во мне, столь же сильна в его жилах, взращенная в нас родителями, которые приберегали «я люблю тебя» для особых случаев и рассказывали истории о семейном наследии перед сном.
— Энтони, — жалуется он, ставя бокал.
— Нет, нет, — говорю я. — Я не жалею тебя. Извини.
— Тогда почему ты смеешься?
— Потому что мы так похожи. Господи, Айзек. Вот почему я держался подальше!
На его лице отчетливо написано недоумение. Я снова указываю на кресло, поднимая бокал со скотчем. Он садится, все еще глядя на меня.
— Смотри, два года назад я пошел к окулисту, потому что читать становилось труднее. Вместо того чтобы выписать очки, он направил меня к врачу. Оказалось, я теряю зрение.
Он смотрит на меня.
— Что?
— Я теряю зрение. Оно быстро ухудшается, ну или так говорят.
В его взгляде нет жалости, и это укрепляет меня. Реакция Айзека — эталон для моих родителей. Если он это выдержит, они тоже смогут.