— Тогда я буду рядом, — говорю я. — Ты это знаешь.
— Да. Господи, Саммер, будут слезы. Моя мать разрыдается.
Я кладу голову ему на плечо.
— Это не твоя вина, Энтони. Ты не отвечаешь за их реакцию.
Он издает низкое гудение, ясно дающее понять, что не согласен.
— Ты не виноват, — говорю я. — Ты не выбирал это. Они будут грустить за тебя, потому что любят тебя и не хотят видеть, как ты страдаешь, но ты не отвечаешь за причину самого страдания.
— Да, — выдыхает он. — Ты права.
Я знаю, что права. Но в тот единственный раз, когда я встретила его брата, мельком и за выпивкой неделю назад, я увидела, насколько глубоко в семье Уинтеров укоренилось нежелание разочаровывать старших. Это привело одного брата к работе на износ и решению жениться на женщине, которую он не любил. Это заставило Энтони пойти своим путем в попытке конкурировать, а затем ранить свою семью, вместо того чтобы признаться в диагнозе необратимой потери зрения.
Я думаю о своих собственных родителях и их надежде, что однажды я вернусь домой и выйду замуж за хорошего мужчину. Возможно, за сына дантиста, как намекала мама несколько месяцев назад. Но на самом деле их единственным желанием для меня было счастье.
— Если мы не уедем надолго, мы можем оставить Эйса здесь, — говорю я. — Ему нормально быть одному несколько часов.
Энтони качает головой.
— Давай возьмем его с собой. Я уже представляю своих родителей, когда рассказываю им о своей девушке и зрении. Они справятся с любопытным голденом и небольшим количеством шерсти на коврах.
— Хорошо. Эйс идет с нами.
Он снова кивает, в глазах целая гамма эмоций. Под всем этим — страх, который я теперь узнаю, остатки того, о чем он говорил мне месяцы назад. Как только он скажет людям, это станет реальным. Это станет неотложным.
— Я долго бежал от этого, — бормочет он. — Бегство может спасать жизнь, когда становится тяжело.
Я киваю. Думаю, это спасало его жизнь последние два года.
— Но это не долгосрочная стратегия.
— Нет, не долгосрочная, — говорит он. — Айзек тоже будет там. Он уже знает.
— Верно. Разве твои деловые партнеры не восприняли это хорошо на прошлой неделе?
— Картер сказал мне, как ему жаль, три отдельных раза. Потом сказал, что для компании это ничего не изменит. И он, и Тристан, кажется, уловили идею, что я каким-то образом могу стать слепым вдохновителем за компьютером.
— Если кто и смог бы, то это ты.
Энтони фыркает.
— Ты слишком высокого мнения обо мне.
— Невозможно, — говорю я. — А что сказал Сен-Клер?
— Он просто молчал. Все время.
— Он не сказал ни слова? — самый агрессивный деловой партнер среди четверых редко молчал, если имел свое мнение, а когда высказывался, делал это, как правило, в самых резких выражениях.
— До самого конца. Потом просто пожал мне руку. Сказал, что сожалеет о моей потере.
— О твоей потере?
— Да, — говорит Энтони, пожимая плечами. — Странно то, что, думаю, он действительно это имел в виду.
— Хм, — говорю я. Я встречала Сен-Клера всего дважды, но он не показался мне сочувствующим. С некоторыми людьми можно понять, что под напряженной, перегруженной работой маской скрывается человек. У Виктора холодность во взгляде казалась пробирающей до костей.
— Было ли легче потом? Сказать им?
— Было тошнотворно, — признается Энтони. Не думаю, что он сказал бы так несколько недель назад. — Но теперь это сделано. Они знают.
— Они знают, — соглашаюсь я.
Он пересаживает меня на колени, держит одной рукой и смотрит на часы.
— Нам стоит принять душ.
В его голосе тяжесть, несмотря на решимость. Но то, что он собирается сделать, необходимо. Это также второй пункт в списке желаний, который он написал, прямо под тем, чтобы сказать мне о любви.
«Рассказать людям в моей жизни о диагнозе».
Под этим был тот, что согревал мое сердце.
«Познакомить Саммер с моей семьей».
Так что мы делаем это, а затем он сможет перейти к более легким пунктам своего списка.
Наш душ — долгое, затяжное дело, как обычно, когда мы принимаем его вместе. Напряжение в его плечах ослабевает от удовольствия нашей близости, а его губы мягкие и нежные на моих. Но оно возвращается в виде хмурого взгляда, когда мы приближаемся к летнему дому его родителей в Монтоке.
Мы стоим бок о бок на тротуаре. Он смотрит на дом, хранящий одни из его лучших воспоминаний. Я поражена трехэтажным зданием и его фасадом, обшитым дранкой. Эйс зажат между наших ног, единственный среди нас спокойный и собранный.