так как же все эти пункты свести, причем, в наичернейшей тьме, там,
в глубине, где мрак зачинает Заклятье?
Глава 17
с выдержками из различных дисциплин и наук
Друга Антея звали Эймери Шум.
Эймери имел десятерых детей.
Старший, Алимпий (не иначе как случайный тезка с тем, другим, из сказки), исчез лет тридцать назад в Кембридже, на Семинаре: среди приглашенных выступал великий английский ученый Сэр Гэдсби В. Райт, а меценатами являлись магнаты из «Марсьяль Кантерель Фаундэйшн». Следующий сын, Адам, умер в лазарете, где утратил аппетит и перестал принимать пищу. Затем смерть зачастила: в Занзибаре Евлалия съела гигантская акула; в Милане у Ёгучи, ассистента на съемках картины Джузеппе Де Сантиса, в трахее застрял бараний крестец, и в результате наступила асфиксия; на Гавайях длиннющая аскарида выпила весь сангвинический запас Иринея, ему сделали шестнадцать переливаний, и тем не менее наступила анемия.
Четырех следующих детей Эймери ни разу в жизни не видел. Урбен, Ырчи, Эммануил и Юзеф как нелегальные иммигранты, нежелательные элементы и неприемлемые лица других (чуждых, а значит, враждебных) наций и этнических групп (т. е. лингвистические варвары, а значит, непременные паразиты, жулики и хулиганы, а значит, кандидаты на императивную экстрадицию и немедленную репатриацию) были задержаны, лишены всех (каких?) прав и высланы из Франции. Урбена задавил прицеп, везущий цемент, гипс и железную арматуру на закладку памятника писателю Андре Блавье в Вервье; беженец Ырчи, вернувшись к себе в далекий дагестанский аул, был спьяну зарезан земляками-кумыками; апатрид Эммануил, изнуренный испрашиванием виз, насмерть замерз на границе Чухны и Тувы; Юзефа (кличка Юстус) за безбилетный вуаяж из Кёльна в Кесселинг сняли с электрички («Raus! Schnell!») и при неуплате штрафа (Haftling) насмерть забили дубинками (Gummi) баварские жандармы.
Так Эймери лишился всех детей за исключением Януса, да и Янус, живя вдали, не видел папу месяцами.
Эймери в деталях изучил жилье Антея Гласа. Встретился с жившим вблизи приятелем Антея и узнал все перипетии удаления синуса. Принялся искать любые сведения, выспрашивать, выяснять.
Антей Глас не стремился к парадным эффектам и шику, жил без пышных ухищрений, без излишеств: белые штукатуренные стены, грязный палас из шерсти, свалявшейся и сбившейся в пыльные катышки. Невзрачный, запущенный living, где плесневелый диван с вырвавшимися наружу пружинами и вылезающими кусками ватина, упирался в ветхий сундук, пахнувший гнилым сельдереем. К шатающейся дверце шкафа пластырем были прикреплены три скверненькие гравюрки. Через мутные стекла цедился слабый серый свет. В качестве лежанки Антею служили чуть ли не тюремные нары, приютский тюфяк с неприглядным мятым бельем. В закутке с туалетными функциями имелись кувшин, чан для справления нужд, стакан, бритва, рушник, превратившийся в жеваную тряпку.
На трех хилых этажерках хранились книги с истрепанными переплетами и стертым тиснением. Эймери раскрывал каждую из них и видел на страницах неясные ему бесчисленные примечания. Внимание Эймери привлекли книги, представлявшие, кажется, для Антея Гласа исключительный интерес: «Искусства и Иллюзия» Э. Гёмбриха, «Спейс» В. Гамбрёвича, «Лесбийские тела» М. Виттиж, «Фаустус» Т. Манна, «Бланш, или Забвение» П. Элюара, а также Н. Чёмский и Б. Эйхенбаум.
Затем Эймери наткнулся на пухлую папку и развязал тесемки. В папке лежала целая кипа записей, раскрывающих стремление Антея к знаниям, так как среди них хранились с тщанием сбереженные выписки из дисциплин, изученных им еще в давние времена. Так Эймери, вчитываясь, фраза к фразе, сумел представить себе впечатляющий учебный curriculum vitae Антея.
Сначала шел французский язык:
Там, где мы жили раньше, не ездили ни машины, ни такси, ни трамваи; зачастую мы, я и кузен, шли навещать Линду, жившую в ближайшей деревне. Причем, не имея машины, мы были вынуждены всю дистанцию идти быстрыми шагами, чуть ли не бежать, так как пугались, и не без причины, упустить шанс и не застать Линду.
И все же настал день, и Линда ушла навсегда. Нам бы вычеркнуть ее из нашей жизни, так ведь мы ее все еще любили! Мы так любили ее духи, ее лучезарный вид, ее пиджак, ее чересчур длинные темные брюки; в ней мы любили все.
В жизни все и всегда заканчивается: тридцать шесть месяцев спустя Линда умерла. Весть пришла к нам случайней не придумаешь, в вечерний час, в самый разгар ужина.