— Иди отсюда! — сказал тот, причём опять на своём «особом» языке. И лучше было действительно уйти от греха!
Но ШП не ушёл. Его досада взяла: первый раз он решил действовать не «по-шэпэвски», такое, можно сказать, событие, а ему — нате! И ШП крикнул, что будет точить здесь! Что ему сам начальник разрешил! И если Истратов его только пальцем тронет…
— Пальцем не трону, — сказал Истратов. — Трону кулаком… Не сейчас, а найду случай, понял? Пока точи.
И опять уткнулся в свою йогу, как колдун. ШП с его лопатами и напильниками для Истратова больше не существовало. Как и отряда, как и всего на белом свете… Вожатая, бедная, заглядывает:
— Истратов Игорь, у тебя нога всё ещё болит?
— Болит-болит! — отвечает он с особо противной небрежностью.
А сам, когда на обед шли, даже похромать забыл!
Но это, наверно, и вожатая видела. Просто не хотела с ним связываться. Он же не балуется, не убегает, просто сидит, как… действительно, как колдун. Да и пусть сидит. У вожатой двадцать человек хорошие, так будет она себе из-за одного дуралея настроение портить!
А вот чего вожатая не видела и не знала — это что Истратов жадный. ШП пока лопаты точил, невольно за ним наблюдал. У-у, думает, жадоба так жадоба! Хотя Истратов ничего такого не сделал… «жадного». Просто ШП умел определять человеческие недостатки. Нормальные люди чаще всего замечают, что в людях есть хорошего, а у таких, как ШП, появляется с годами «профессиональное заболевание» — видеть в людях плохое. И ШП точно знал: этот жадина!
Жадность — такое чувство, которое внутри человека долго сидеть не может. Однако за всё немалое время, пока ШП скрёб напильником, Истратов свою жадность никак не ублажил. Да и понятно — могут же заметить.
Э, скажут, да ты, оказывается, жадный. Ну тогда понятно!
А так к нему не придерёшься. Он просто не желает с отрядом иметь никаких дел. Он такой вроде исключительно гордый…
Но всё-таки когда же Истратов свою жадность по шёрстке гладит?.. А зачем мне это знать, подумал ШП, опять для выслеживания?
Нет! Хотя Истратов, вернее всего, зеркала не воровал, но как-то он здесь замешан, это ШП всем сердцем чуял, точно замешан. И значит, мог пригодиться.
Жадность, жадность… Может быть, ночью она выползает, эта змея? Несколько раз ШП подходил к профессорско-лагерному забору, сквозь темноту приглядывался, прислушивался к домику второго отряда. Вроде тишина, вроде все спят.
Но это, конечно, несерьёзные наблюдения. Надо бы… Да нельзя: если Смелая прознает, если Алёшка рассердится… ШП вернулся на террасу. Кряхтя и вздыхая, залез под одеяло. Его командиры уже спали. А он всё думал про этого дылду Истратова, довольно-таки, кстати, крепкого парня, значит, уж мог бы в отряде занять какое-нибудь приличное место. Но вот надо же: он был во зле на весь свет!
Да и «свет» не больно его жаловал. Поэтому, поэтому… Хм! Вряд ли Истратов будет по ночам куда-то скрываться, дисциплину нарушать. Ведь одно дело — если у тебя в отряде все друзья, другое — если все враги.
Так когда же он со своей жадностью дружит?!
И вспомнил ШП старый рассказ, услышанный им, между прочим, тоже в лагере пионерском. Была ночь. Щербатая луна светила в окно отрядной спальни. А некий странный человек, чем-то — как понял сейчас ШП — похожий на Алёху Пряникова, рассказывал, как вольному человеку надо в лагере жить.
Он объяснял, тот Лёня Сергеев, что это глупо — не спать допоздна, напрашиваться, чтоб тебя вожатая грызла. Никакого удовольствия, если только ты не любишь взрослых доводить, как некоторые придурки.
Куда лучше сразу уснуть, а проснуться рано, когда ещё все спят — и вожатые, и воспитатели, и начальник. Даже ещё птицы спят. И получается, что ты — как ночью, потому что таинственность такая же, а спать не хочется. И светло: ни во что не врежешься по запарке. И причём ты совершенно один, совершенно! Хочешь, иди рыбу лови, хочешь — за грибами, хочешь — сиди думай. И никто тебе ничего не скажет, потому что рано вставать никто никогда не запрещает, ни в одном лагере!
И вот ШП теперь подумал, что, может быть, что даже наверное, Истратов пользуется ранним вставанием. И живёт, как ему хочется — ублажает свою жадность…
Что ж, значит, завтра!
Потом, как человек, привыкший себя заставлять, привыкший себе приказывать, ШП приказал себе уснуть и завтра проснуться рано, а вернее, даже очень рано. И он уснул, а потом, показалось ему, сразу проснулся. Было утро, был утренний холод, была утренняя августовская серость, про которую думаешь, что день будет пасмурный, а оказывается, просто ещё солнце не встало.