Выбрать главу

Не теряя драгоценного времени, он поставил на поверхность воды вначале одну ногу, потом другую и медленно заскользил по реке в сторону видневшейся Пражской Венеции. Крики за спиной становились все дальше и все глуше, и когда он окончательно убедился, что опасность ему более не угрожает, остановился и достал ключ. Эгида не только делала невидимым ее владельца, но также сужала и его собственное поле зрения. Казалось, он смотрит на мир через какую-то призму и видит только боковым зрением какие-то радужные разводы. Это было не вполне удобно, так же неудобно, как быть застуканным в постели молоденькой девушки ее отцом.

Наконец он поймал ритм движения, его ноги плавно скользили, будто он катился по льду на коньках. Хотя скольжение по воде было посложнее катания на коньках – требовалось больше усилий, чтобы удержать равновесие. Но чем дальше он двигался по реке в своих странных башмаках, тем увереннее себя чувствовал и наконец смог оторвать взгляд от ног, и как раз вовремя – еще мгновение, и он бы врезался в лодку. Бен успел заметить вытаращенные глаза человека в лодке, услышал его испуганное: «О господи!» Он избежал столкновения, прошмыгнув прямо перед носом лодки, опасно раскачиваясь на поднятых ею волнах.

Люди, не отрываясь, смотрели на него с берега и кричали так, будто никогда раньше не видели конькобежцев на Влтаве. «Возможно, и не видели, – подумал Бен самодовольно. – Особенно если река не замерзшая».

Улыбаясь, он двигался в выбранном им направлении, продолжая восхищаться башмаками, которые несли его по реке, не касаясь воды, словно отталкивались друг от друга два магнита с одинаковыми полюсами. Он оглянулся назад, двигаясь против течения и смеясь над своеобразным сопротивлением воды (Катарина и ее отец были уже забыты): он делал два шага вперед, но из-за сильного течения получалось, что скользил назад. Еще раз оглянувшись, он потерял равновесие, и ему пришлось балансировать, стоя на одной ноге, размахивая руками, и он все же удержался, не упал. Вчерашний день научил, что значит упасть: башмаки останутся на поверхности воды и будут давить своей тяжестью так, что голову не высунуть на поверхность. Единственный способ спасения – снять башмаки, но сделать это в воде не так-то просто.

Пережив угрозу падения, он успокоился и увидел окружавшую его красоту. День был прекрасный, вернее, теперь дни стали похожи на дни. Солнечный свет лился, разрывая волнистые облака, и в этих разрывах сияла голубизна чистого неба. Последние два года после падения кометы ясного неба почти не было видно, и если бы из небесной голубизны можно было чеканить монеты, то они ценились бы дороже золота и серебра. Золотистый солнечный свет растекался по жутким, кажущимся сверхъестественными крышам Праги, оживляя медь и позолоту шпилей, танцуя на серых водах Влтавы, с такой же легкостью, с какой и он скользил по этой воде в своих башмаках. В какое-то мгновение Бену почудилось, что он слился с потоком солнечного света, стал частью этого небесного дара. Ощущение пришло, как толчок ветра в спину. Стало казаться, будто не башмаки несут его, а он сам скользит по воде, это его мозг, его тело работают, он тоже что-то может. Его наполнила уверенность, что он способен вернуть миру солнечный свет. И вернет его!

И от этой мысли вновь пришла хорошо знакомая мучительная боль – ведь это он лишил мир солнечного света.

Когда он был уже почти у самого Карлова моста, робкое солнце, ненадолго показавшееся, вновь спряталось за облаками, и ни пролеты моста, ни застывшие на нем барочного вида статуи святых не отбрасывали тени. Он добрался до бордюра, за которым начиналась набережная. Здесь собралась небольшая толпа и наблюдала за ним с мрачным подозрительным любопытством, к которому он за последнее время так привык. Толпа тихо перешептывалась, в этом шипении ничего нельзя было разобрать, но он все же уловил одно слово «der Lehrling», что означало «ученик». Таким именем его окрестили эти люди – жители Богемии. Они не сказали, чей он ученик. Это никогда не произносилось, но всем было хорошо известно – ученик мага, сэра Исаака Ньютона.

Здесь был только один человек, который ждал его без суеверного страха. Его симпатичное лицо выражало нетерпение.

– Чудненько! – выкрикнул этот человек, на что Бен снял свою треуголку, обшитую золотым позументом. – Я его жду, а он в свое удовольствие разгуливает по воде! Тот, кто способен сделать такие чудесные башмаки, мог бы быть более чутким к своим друзьям!

– Да, а ему, бедному, приходится смотреть, как его друзья нелюбезно с ним обходятся в тот самый момент, когда он попал в беду. Но как бы то ни было, судя по бою часов, вернее, его отсутствию, я должен заметить, что не опоздал на наше свидание.

– Каждая минута, что разлучает меня с кружкой пива, кажется мне нестерпимо длинной.

– Ну что ж, Робин, давай попробуем исправить ситуацию.

В первую минуту Бену было странно ощущать твердую почву под ногами, он не мог отделаться от чувства, которое возникает после долгого путешествия по морю. Он хотел было снять свои башмаки – они были тяжелые и неуклюжие, все-таки он не был настоящим сапожником, – но идти по мостовой в одних чулках значило бы мгновенно изодрать их. И поэтому он остался в башмаках, хотя радоваться тому, что на них не было и капли воды, ему почему-то не хотелось.

Когда они начали подниматься по ступеням, Роберт тоже посмотрел на его башмаки и покачал головой.

– Уж не знаю, стоит ли тебя в таком виде людям показывать, – уже более мягко сказал он. – Эти пугливые католики чего доброго схватят тебя и превратят, как еретика, в горящий факел.

– Пусть попробуют, – ответил Бен, разглаживая ладонью складку на камзоле. – Я преподам им хороший урок и покажу, что такое наука, и это будет почище тех политических уроков, что преподает им их император. И какими бы они ни были подозрительными, они все же знают, кто сдерживает турок и благодаря кому у них есть кусок хлеба. Так что не беспокойся обо мне.

– Да при чем здесь ты?! – возопил Роберт. – Я о себе беспокоюсь. Как я объясню сэру Исааку Ньютону, что я, считающийся твоим телохранителем, позволил его маленькому homunculus окончить жизнь на дне Влтавы.

– Случись мне оказаться на дне Влтавы, я с удовольствием порезвлюсь с тамошними русалками, – успокоил его Бен.

Они преодолели лестницу, и Роберт повернул налево к мосту.

– Давай не пойдем этой дорогой, – запротестовал Бен.

– А что, мы разве не возвращаемся в Малу Страну, к «Святому Томасу»?

– Нет, пойдем лучше в «Гриф», – ответил Бен.

– Разве ты не встречаешься через три часа с сэром Исааком?

– Успеем, времени еще навалом, – ответил Бен. – Знаешь, э-э-э… надо немного успокоиться, и лучше нам сегодня не показываться на улицах Малы Страны.

– Да ты что? Папаша твоей златокудрой возлюбленной тебя застукал? Я заметил, как вы с ней тогда строили друг другу глазки.

– Ну, она стоит того, – признался Бен.

Роберт пожал плечами:

– Ну хорошо, тогда пойдем в «Гриф», и по большой кружке за твои успехи.

– А заодно и за мое новое изобретение, – подхватил Бен. – И никаких переходов через мост.

– Ну что ж, по большой кружке, – сказал Роберт и повернул направо, в сторону Старе Место.

Бен любил Старе Место. За рекой, в Мале Стране и в Градчанах, были дворцы и замки, пышность и великолепие. А в Старом Городе была жизнь. Улицы – и даже Карлова, главная в Старе Месте – были узкие и сумеречные потому, что по обеим сторонам стояли здания в несколько этажей. И какие здания! Средневековые сооружения, возведенные из темного камня и оттого кажущиеся мрачными, сродни башне на мосту, оставшемуся у них за спиной. Здесь сосредоточились массивные, устремленные шпилями вверх, к небесам, готические соборы, дома зажиточных граждан и строения последнего столетия, все в барочных завитушках и орнаментах. Бену всегда казалось здесь, будто он очутился в сказочном городе, совсем не похожем на Бостон, где он родился и где все было построено не более ста лет назад. А Прага уходила корнями в глубину веков, чуть ли не к Рождеству Христову, и стены этих зданий и улицы помнили жизни тысячи поколений. Даже Лондон в свое время не так сильно поразил его, поскольку самая его древняя часть была уничтожена пожаром и позже восстановлена уже по единому плану, созданному рукой архитектора сэра Кристофера Рена. И поэтому Лондон, несмотря на свой почтенный возраст, выглядел современно и не отражал хитросплетений столетий человеческой жизни.