— То есть, Вы умрёте, открыв мне тайну, которую храните? И эта самая тайна наложит на меня некие обязательства, которые я должен буду поклясться выполнить? — на всякий случай переспросил я.
— Ты правильно всё понял, полусмертный, — сфинкс благосклонно кивнул. — И мне приятно, что ты стремишься до конца понять, не ошибившись даже в мелочах, и не боишься задавать вопросы. Я убеждаюсь в том, что не ошибкой было моё решение прийти сюда сейчас. Скажи, что знаешь ты о драконах? — он чуть склонил голову набок, и первый раз в словах появилась интонация, отмечающая вопрос.
— Знаю? Я даже не уверен, что они существуют, — честно признался я. В ответ на эти мои слова сфинкс улыбнулся. Будучи не самым последним трусом, я всё равно вжался в стул, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах и коленях.
Улыбка сфинкса — то ещё зрелище! Я даже не знаю, как её можно описать словами. Пустые бездонные глаза, мимика — всё это превращает простое для большинства разумных существ проявление эмоций в чудовищную маску. Наверное, примерно так может улыбаться смерть. Причём та самая, которая жестокая, беспощадная, массовая и бессмысленная, весьма далёкая от понятий войны или покоя. Скажем, моровое поветрие могло бы состроить вот такую гримасу. Только в исполнении сфинкса всё смотрелось гораздо хуже. Уже потому, что моровое поветрие не может вот так спокойно сидеть в кресле напротив и улыбаться…
Сфинксы улыбаются редко. Иначе бы от них при первой же встрече все шарахались. Но смеха сфинкса не слышал никто и, наверное, к счастью. Согласно поверью, если сфинкс рассмеётся, мир рухнет. Раньше мне это казалось глупостью. Но, наблюдая это загадочное создание лицом к лицу, я уже не уверен, что в нём нет правды… Может быть, не совсем весь мир рухнет, что-нибудь останется. Но плохо будет совершенно однозначно.
— А правда ли, что смех представителя вашего народа может разрушить мир? — вдруг поинтересовался я, поражаясь собственной наглости. Сфинкс медленно качнул головой.
— Ты спрашиваешь то, что не могу сказать тебе я. То тайна не моя, не спрашивай о том. А драконы существуют, полусмертный, и именно без них бы рухнул мир. Они суть равновесия и жизни. Приходят в мир они нечасто, но — бессмертны. А ныне время потрясения грядёт, а, значит, время их. И от тебя зависит, полусмертный, куда качнутся чаши бытия.
— М-мою ж Силу… — себе под нос выдохнул я, потому как добрый сфинкс опять дал мне время осознать сказанное. Я даже попытки не поверить не сделал. Да и кто бы на моём месте попытался? Хотел бы я посмотреть на того героя!
Было такое забавное ощущение… Как будто мир вокруг уже рушится. Причём парой осколков меня ощутимо приложило по темечку. Хотя, если включить критическое мышление, становится понятно, что мир-то никуда не делся, а рухнуло на самом деле моё представление об окружающей реальности.
— А я-то тут причём?
— Ты слишком тороплив, о, полусмертный. Об этом я скажу тебе поздней. Сейчас же — слушай. Быть драконом — значит, нести стихию на своих плечах, и купол неба, и в когтях — земную сферу. Неверный жест — всё Хаос поглотит. Любой дракон — есть воплощённая стихия, и силы этой мне не осознать. Но ты ведь знаешь, что стихии слепы… — это не было вопросом, но я машинально кивнул. — Поэтому дракону нужен якорь. Та часть его, что сдержит буйный нрав, что усмирит и обуздает ветер, что тьму смирит одним лишь только словом, огонь возьмёт в ладонь, не испугавшись, растопит лёд на краткое мгновенье и в берега загонит океан. Сознанье смертных — одиночно и не может в одно время вместить стихии буйство и покой. И потому, когда дракон родится, он явится на землю не один, но разделён на две неравных части, однако, важностью своей они равны.