— На днях Палицкий из нашего класса три часа просидел в холодильнике…
— Не мовет быть! — сказала Фура. — Какой увас!
Мама почему-то сказала:
— Скоро и у нас будет холодильник.
— Это же страфное дело! — сказала Фура. — Почему так долго, три часа?
— Видите ли, — важно сказал этот английский Саша. — К Палицкому домой неожиданно пришла учительница, потому что у него двойки, и он спрятался в холодильнике.
— Бедняфка, — сказала Фура. — Три часа.
— Да. Он спрятался, а учительница всё рассказала его маме про двойки, они обе поахали и сели пить чай. Вот они пьют, а мама и говорит: «Не хотите ли сыру — рокфору, как раз он у меня есть в холодильнике?» А учительница говорит: «Да-да, с удовольствием! То есть нет, нет, что я говорю, — рокфор я не ем, я его боюсь, он странный». Так что, если бы она его не боялась, Палицкий бы влип. Потом они стали говорить про кофточки, про вязаные платья, про высокие сапожки, в общем — про тряпки…
— Какая странная учительница, — сказал папа.
— Ах, — сказала мама. — Просто она человек, вот и всё. Обыкновенный, нормальный человек.
— А ваф Палицкий выв? — спросила Фура. — Он не умер?
— Ну, что вы! — Этот Саша стал хохотать, закатывая глаза. — Палицкий у нас морж.
— Морв? — сказала Фура. — Дымфыц, он футит, да?
— Нет, Фура, — сказал Дымшиц. — Моржи — это люди, которые купаются даже зимой.
— Именно, — сказал Саша. — Мы гордимся Палицким. Мы скоро сами все станем моржами. Мужчина должен быть моржом…
Противно было его слушать, не могу объяснить почему.
— Слыфыф, Дымфыц, — сказала Фура. — Мувчина долвен быть морвом.
— А ещё кем должен быть мужчина? — спросил Дымшиц.
— Моржом — раз! — сказал Саша. — Два — играть в теннис. Знать несколько языков — это три. Уметь водить машину. Шикарно танцевать. И вообще — быть джентльменом.
— Ничего не умею, — сказал Дымшиц.
— Жаль, — сказал Саша.
Вот тип, а?!
— О, забыл! Вот балда! Бокс! Ну, конечно! Ещё мужчина должен уметь боксировать, классно драться и вообще ничего не бояться.
Завёлся он от своего выступления — дальше некуда. Но я не смотрел на него. Когда он сказал про бокс и про «ничего не бояться», я тут же поглядел на Тому, она отвернулась, значит, сама глядела на меня, понятно… ну, конечно, что же тут думать, ясно что она знала про мою драку с Бочкиным и что я убежал — тоже знала и, само собой, была совершенно уверена, что я струсил. Она так думает. Пусть. Самое главное, что я-то знаю, что это не так.
Но всё равно с этого момента со мной что-то случилось. Мне и раньше было не по себе, а теперь совсем. Все опять стали пить, кто шампанское, кто лимонад, этот Вербицкий в белом свитере рассказывал что-то невероятно смешное, а Тома смеялась громче всех. «Красивая», — подумал я, И вдруг Рыбкина тихо сказала мне:
— Это ты её пригласил?
— Нет, — сказал я. — Не я. Кого, Тому? Нет, не я.
— Ведь ты про неё расспрашивал, когда мы дежурили в классе? Про неё?
— Да, — сказал я. Я вдруг обозлился. — Про неё. Про неё! Ну и что? А пригласил её не я.
— Не верю, — сказала Рыбкина. — Не верю. Кто же тогда? Если не ты.
— Сестра, — сказал я. — Вот кто. Это её подруга.
— Не верю, — сказала она. — Не верю, чтобы Тома дружила с девчонкой из младшего класса.
«Сейчас заплачет», — испуганно подумал я, глядя на Рыбкину.
— Ну и не верь, — сказал я. — Ты Зику не знаешь. Она, если захочет, кого угодно с собой подружит.
— Не верю, — сказала, Рыбкина. — Я домой сейчас уйду.
А я молчал. Что-то со мной всё же случилось. Все кругом галдели, а я молчал, и так было долго, и Рыбкина сначала сидела тоже молча, а потом пошла домой, она сказала, что ей ещё уроки делать, и ушла, я ничего ей не говорил, пока она одевалась, и пока она быстро сбегала по лестнице вниз, я молчал, потом я крикнул: «Рыбкина!» Но мне никто не ответил…
12
Я неожиданно заболел, совершенно внезапно.
Как только прозвенел звонок с последнего урока и учитель арифметики вышел из класса, я быстро пошёл к двери, и Кудя закричал:
— Гром! Гром! Портфель забыл!
Я вернулся к своей парте, и тут вдруг Бома сказал басом на весь класс… Как раз тихо было почему-то.
— Во Гром бегает, даже портфель бросил. Ты чего, Гром? Тебя что — бьют, что ли?!
Вот — сразу же, в тот же момент подумал я, а кругом было тихо, — вот, теперь ничего уже не поделаешь, хочешь не хочешь, а ничего поделать уже нельзя. Бочкин — это одно дело, а Боб Макаров — совершенно другое. Бочкин просто завёлся. А Бома — совсем другое дело. Боме я не нравился, неизвестно почему. Бома бил меня, когда мы играли в футбол на заливе, да, бил. Бома при всех сейчас намекнул, что я трус и убежал тогда, потому что испугался Бочкина. Бома — враг, и тут уж ничего не поделаешь. А самое главное — он здоровый, никого не боится и думает, что все боятся его и что я его боюсь, а поэтому можно меня оскорблять, да, оскорблять…