Дядя Коля покивал головой, сел на лошадь и погнал ее, яростно нахлестывая.
— Обленились они тут, — ворчал Костя под тихий смех товарищей, шагая узкой улицей к концу деревни. — Не теребят, не спрашивают, преступлений мало. Ну и ладно. Сначала кряж, а преступники потом. Вот что, — обернулся он к агентам, — разделиться нам надо.
— Понятно, — ответил Македон. — Давай я, Костя, пойду через село. А вы через хутор.
— Ладно, — согласился Костя. — Кто раньше придет к озеру, ждать.
Глава третья
1
Трофим привез бревно с гумна уже после полудня, скатил возле колодца. На древесной трухе, выковырянной Никоном Евсеевичем и лежавшей поодаль от колодца, поблескивало лезвие топора. Сильно удивился Трофим: хозяин — и бросил топор, точно окурок. Попробовал бы батрак оставить топор на улице — ого, что дальше было бы. Поднеся топор к носу Трофима, сказал бы хозяин:
— Это тебе что, Трошка? Окурок? Кусок хлеба ты не бросишь? Нет, значит... Так топор, или грабли, или вилы и есть кусок хлеба. Увижу еще раз, жрать не получишь. Так и знай!
Был один раз такой разговор, и запомнился он Трофиму крепко, и потому не оставит он на улице топор, или вожжанку, или же бардовку пустую. Из-за корзины да голодным, нет уж... А тут вот он сам... Что это с хозяином?
Не переставая удивляться, он распряг лошадь, вывел ее вниз на луг, заколотил в землю клин с цепью и вернулся к дому. Из горшочка, прилаженного к забору, поплескал в лицо водой, пахнущей илом колодца и почему-то карасями, и прошел в избу. Жил он в маленькой полутемной горнице под лестницей. Единственное окошечко, забитое снаружи двумя поржавелыми прутьями, выходило в сад, на стволы лип. За космами лип, над лесом, виднелись отсюда маковки марфинской церкви. Над ней сейчас было черно, точно горела церковь, выбрасывая в черноту яркие сполохи солнца. Временами в окошко налетала свежесть воды, гром прокатывался вольготно по горкам, спускался в рощицы, которыми окружена была деревня, ломился в стекла, в горницу.
Трофим скинул армяк и присел к самодельному столику, зашарканному ножами и чашками. На столике было пусто. Обычно Валентина приготовляла ужин: лепешки, кринку простокваши или же картошку с куском сала. Кормил хозяин хорошо. Как обещал, что не пожалеет на живот батрака, так и держит слово.
Сегодня день был особенно тяжкий. Сена три воза, травы воз, да вот с этим бревном, будь оно неладно. Остругано чисто, в смоле — липнет, тянет в сторону. Как вваливал его на телегу, едва с пупка не сорвал. Теперь бы набить брюхо, но над столиком только мушиный выводок крутится веретеном, гудит, бьется.
Поднялся, прошел в кухню. Здесь было тихо: посвечивали стеклянные четверти, расставленные под скамьей. Он заглянул за печь, может, сидит там Валентина и дремлет или же прячется от надвигающейся грозы. На скамье, за печкой, возле полавочника, встопорщился кот, выгнул спину. Тогда открыл дверь в нижнюю комнату — здесь хозяин с дочерью обедали обычно в жаркую погоду. Из комнаты вверх, на второй этаж, вела широкая лестница, недавно, видно, помытая, поблескивающая и пахнущая остро, точно огуречным рассолом. Трофим взялся было за отполированное перило, но тут послышались шаги вверху, и он увидел Валентину. Под ситцевым платком — голые плечи, сама встрепанная и красная — как после бани и десятой чашки из самовара. В руках — диковинная бутылка с красивой наклейкой, кусок мяса. Пихнув все Трофиму в руки, шепнула:
— Молока возьмешь в подклети. А хлеб в кухне, в шкапчике...
Повернулась и быстро пошлепала снова наверх — поскрипели ступени, тихо вякнула дверь. А над домом бухнуло гулко снова, осветилось все в комнате. Не раздумывая больше, Трофим вернулся к себе в горницу и рассмотрел наклейку. Этот летящий по волнам корабль с парусами вызвал в его душе чувство зависти к тем людям, которые вот так, под этими парусами, может быть, плыли когда-то по волнам в море.
Вино он пил. Не так часто, но доставалось. То на поминках по деду, то с приятелями, то по случаю покрова, то наливки на свадьбе брата. Не скажешь, чтобы любил он вино, но дурман, заволакивающий голову, был ему по душе. Становилось как-то легче после тяжелого трудового дня, не чувствовалось боли в спине от кряжей, или косы, или вязанок дров, которые таскал наверх в дом к Никону Евсеевичу. Сейчас даже обрадовался, нашарил на полке кружку, вылил в нее остатки вина, выпил разом. Вино ожгло, заставило тихо ахнуть. Теперь он со смаком зажевал кусок холодной говядины, размышляя при этом про Валентину: с чего она такая добрая сегодня? Тут тебе вино и мясо. И где Никон Евсеевич, и с чего она такая красная? Ай гулянка там какая наверху? Он вскинул голову — доски смотрели на него коричневыми сучками-глазами. Было тихо. Хмель стал забирать постепенно, и он, позабыв про Валентину, уставился в сад. По нему уже полыхали водяные струи, гулко звенело железо водосточной трубы, рвались из ее горла дождевые потоки с урчащим и визжащим шумом. Остатки солнца сквозь тучи полосовали с дождем разметанные за огородами мужицкие наделы, сшибали колосья ржи, давили их, приляпывали, прижимали к липкой от глины земле. И где-то далеко-далеко, наверное, за Волгой, билась гроза — и небо наливалось синяками.