— Эй, куда ты, эй, куда! — тонко запел Трофим, глядя в окно на бьющиеся белопенные потоки дождя. Гудели липы, как рельсы чугунки под колесами паровоза, несло из сада горечью цветов, гнилью залежавшегося где-то сена. Клубилось над домом Никона Сыромятова, ахало и вздыхало. Хлестнуло водой в стекло, заставило отшатнуться: уставился на наклейку, на эти паруса, сейчас, в полумраке горницы, кажущиеся черными и зловещими.
Летел и летел куда-то корабль по зеленому стеклу, как по зеленой воде. Куда только?
Мало повидал Трофим Гущев. Деревня да Хомяково, церковь в Марфине, заводи в низовье реки у лесосплава, станция, куда отвозит волостное начальство. Ну, да еще бывал в уездном городе Рыбинске. На берегу Волги этот город. По берегу — каменные в два этажа дома. При солнце дома, отражаясь в реке, плывут по ней, как льдины.
В городе много церквей — одна тянется выше другой, а среди них пожарная каланча. Темная фигура пожарного-постового день и ночь маячит в каменной загородке на самом верхотурье. Еще есть в городе Талгское подворье, где постоялый двор, хозяин которого — двоюродный брат Никона Евсеевича Аникей. В нижней зале, широкой и полукруглой, в кадках — цветы, фикусы. На стенах — много образов. И от горящих всегда лампад в зале душно и горкло, как в церкви во время пасхальной вечери. В подворье он однажды ночевал; приезжали по весне торговать бараниной да купить кой-что на сенокосный сезон: косы, вилы, грабли.
Вот и все поездки по белу свету. А есть же большие города — так всегда казалось ему — большие и очень веселые. Целый день ходи по их улицам и только улыбайся от этого диковинного веселья. Он знал о таких городах со слов деревенских мужиков. Дед Захар как-то рассказывал приблудившимся к его дому деревенским парням: «В германский порт пришли на военном корабле. Спустили на берег. До ночи в кабаках гуляли. Под скрипку пели песни. За столами сидели такие красивые бабы, что на картинках после не видел такой красоты. Заснул намедни и приснилось, будто идут они по зеленому лугу, обмахиваются платками и смеются. Проснулся, подергал себя за бороду за седую — и едва не заплакал. Седая-седая моя борода, и сам я не матрос военного флота, а старик... И далек тот город, и кабаки тоже. Может, это тогда мне приснилось все...»
— И мне бы тоже куда-нибудь, — сказал Трофим. Он отошел к койке, сбитой из жердей, похожей на баранью загородку. Под ногами качнулась волна, словно бы повалила его на сенник, на подушку, пахнущую прошлогодней травой. Паруса чудного корабля понесли его в темноту моря, которое было изображено на бутылке с гранеными боками.
2
Проспал зарю Трофим. Обычно подымался раньше хозяина, а сейчас проспал. Разбудил его пинок колена в спину. Открыв глаза, разглядел в сумраке серое и вытянутое, злое лицо Никона Евсеевича.
— Спишь, Трошка? Ну, где это видано, чтобы хозяин шел будить своего работника. Нет, это только с революции такой народ появился, голопузые баре.
Трофим сел, нашарил в ногах свой армячок, накинул на плечи, разинув рот в судорожном зевке. А хозяин, сгибаясь к нему все ниже и ниже, нос в нос, выискивая его глаза, спросил тревожно уже:
— Откуда у тебя бутылка эта, Трошка?
— Валентина дала, — ответил. — Вчера за едой припер я в дом, потому как не оставили мне здесь. Бревна ворочай, а жрать неча. А она вынесла из комнаты. Вино да мяса. На, мол, выпей...
Никон Евсеевич разогнул спину, пошарил пегую волосню ладонью, точно шишку искал там, набитую в похмелье о косяк или потолочину. Потом постукал по черепу — все это от растерянности, значит:
— Так-так... Значит, давай выпей. Суется дура девка. Оставил я на столе, а она царапнула. Ну, ладно, выкатывайся. Пей молоко, вон в кринке. Заместо Вальки подношу. А она животом мается, лежит, мыкает только, как язык отнялся.