2
Ванюшка Демин приехал в Хомяково в полдень на своей размотанной, раздряблой таратайке с погнутыми крыльями. Прежде всего завернул к Федору Волосникову. Те, кто видел это, знали, что будет сейчас. Ванюшка войдет в избу, а Федор откачнется от зыбки или бросит подколачивать сапог и вытянется во фрунт. Пожмет руку землемеру, выхватит ремень с полавочника и застегнет щуплый свой живот. Ремень — краса и гордость Федора. По взятии в армию его направили на службу в военный комиссариат. Здесь выдали в числе обмундирования и этот вот командирский щегольский ремень с выгравированной звездой, полыхающей ярко медью. Как щит, как кольчуга этот ремень для Федора. Надел, тут и мысли в голову приходят сразу. Живо дочке или сыну:
— Ну-ка, за дядькой Антоном...
Немногим за тридцать Федору, худ и тощ, умеет двигать выгоревшими бровями, хмыкать и произносить устрашающие фразы, вроде как: «в нужный политический момент», «на данном этапе», «если преломить этот факт в глазах». В партию он вступил там же, в комиссариате, там же он и грамоте партийной обучился, там же и авторитет получил. Но опасается он в одиночку принимать решения, боится, поддержка нужна ему всегда. Так и здесь — нужно ему бывает, как воздух, слово Антона Брюквина. Тому за пятьдесят, ростом велик, лицо по-монгольски плоское, небольшой мальчишеский нос, глаза буравящие, патлы седые и витками кой-где повыбились, и сияет весело розовая проплешь. В полотняной рубахе, портках, перетянутых вожжанкой, чаще босиком — лето, и так хорошо. Он вступил в партию, когда начали действовать солдатские комитеты, это в семнадцатом, на Двинском фронте. Воевал под Астраханью. А потом его пулеметную команду перебросили в Среднюю Азию, в так называемый Туркестан, добивать банды всяких эмиров, баев, курбашей. Оттуда и разговор его иногда бывает непонятен, то и дело вворачивается мудреное слово, — попробуй отгадай. Войдет к Кирилке в чайную, спросит грозно:
— Бешбармак наготовил?
Что за бешбармак? Пожмет плечами трактирщик, а Брюквин смеется:
— Так мясо же вареное, чудило. Киргизы так зовут.
Много видел всего Брюквин, говорить умеет, сказки рассказывать мастак про ловких и хитрых солдат. Мудрый он и в хозяйственных делах, степенен с кем угодно, хоть самому Луначарскому преспокойно пожмет руку и скажет по-киргизски:
— Салям алейкум...
Потому без него Федор Волосников не решается реформу пускать в жизнь. Живо мчит гонца. Так и тут: те, кто видел, поняли, куда полетела старшая дочка Волосникова, работающая временно на сырзаводе мойщицей ведер. Конечно же, за Брюквиным. Тот не будет медлить, понимает, что без него пропадает Волосников, что замерли на месте реформы и законы, как замирает лед, скажем, на запруде. Подшевелить надо этот лед колом там или хворостинкой, и двинутся законы и реформы по деревне.
Промчал ходом Антон в избу, успев еще опорки натянуть на ноги. На ходу приляпал на сторону свои ржавые космы.
Вот все трое и засели обсуждать земельный вопрос. Да был еще малый ребенок в колыбели, а больше никого. Мальчишка средний шарил раков на реке, старшая дочь умотала на сырзавод греметь бадьями. А жена ушла с утра к хворой матери в село Марфино, да заодно, втихаря конечно, помолиться в церкви богу. Так что совещание было совершенно, как иногда выражается Федор, «кофициальное». Но, может, мыши или же тараканы, которых полно на полатях у Федьки, сообщили братьям Болонкиным о сути разговора уездного землемера с хомяковскими начальниками?.. Переполошились Болонкины, кинулись первым делом к Никону — нашли заступника и советчика. Словно бы Никон для них император всея Руси. Бежали, обгоняя друг друга. Затолкались в узкой калитке и с топотом к Никону, который во дворе чинил сгнившие бревна колодезного сруба. Два братца, оба коротыши с яркой огненной волосней, точно их по рождении окунали в купель с краской. Один — младший — Семен, другой — Георгий или просто Гоша. Семен всегда с причудами. Нынче прослышал, что соль должна взлететь в цене, быстро свел корову со двора, продал ее на Троицын день на подторжье в уезде и, накупив соли, забил все сусеки вместо зерна. А соль как была в своей цене, так и осталась. Дошло до деревни — проходу насмешками не давали.
Вот он первым и начал, оглянувшись на калитку, заорав истошно:
— Земличку-то нашу, Никон, в общую кучу. Ты вот стучишь топором, а там Демин с Волосниковым и Брюквой договариваются, у кого и сколько резануть земли. Вот так-то...
Второй, в плохо подтянутых портках, в галошах на босу ногу, заговорил тихо и с угрюмой матерщиной: