Даже есть перестал, покосился на черные «глаза» сучков в потолочных половицах. Глаза эти смотрели осуждающе — только пальца деревянного не хватало погрозить Трофиму за эти мысли. Нет уж, последние дни он здесь, и пусть другой кто-то спит на деревянной койке, смотрит в решетчатые окошечки в сад на черные стволы лип, пахнущих так дурманно перед каждым дождем...
Вот только завтра утром поищет эту бутылку. Надо, раз просил товарищ Пахомов. С этими думами он лег спать. А проснулся от легкого скрипа. Но не двери уже, а стула. Открыл глаза и увидел сидящего возле койки Никона Евсеевича, пьяного и странного. Он сидел, откинувшись на спинку стула, как в ожидании поезда на вокзале, и смотрел на Трофима, и глаза его были похожи на глаза Гурия Варсонофия — такие же темные, немигающие и пугающие. Дрожал огонь лампы на столе — трепетали блики на потолке. Трофим поднялся, но ладонь придавила его назад к подушке. В мучнистом дрожащем свете блеснули на миг редкие зубы под такими же серыми, как мука, редкими усами.
— Прости, что разбудил.
Голос был тих и, кажется, даже добрый, не отдающий опасностью. Трофим промолчал. Тогда Никон Евсеевич спросил:
— Что помереть во сне мог бы, Трошка, не прикинул сразу, вот как проснулся?
И вздрогнул Трофим от таких слов, поняв их смысл и жестокость. А хозяин, вздохнув, пошевелил плечами, словно давил ему на спину этот мучнистый дрожащий свет, падающий сквозь стекло лампы.
— Жутко жить на земле, Трошка.
Стул скрипнул, к ногам Трофима потянуло холодом, а может, такие холодные были слова — что ветер из сада.
— Зачем бутылку отыскал ты? И куда дел ее?
Трофим не двинулся — смотрел в потолок, а холодок все тек, как вода по ногам, он добрался до плеч даже, и ему захотелось укрыться поскорее под одеяло, да с головой. Но он не двигался. Он боялся, что если сейчас двинется, то тяжелая ладонь ляжет ему на горло и сдавит, за один миг исчезнет в глазах все, что здесь есть: стол, сундук, окованный железом, дверь, которая покачивалась, как будто кто-то еще стоял там, в коридоре, и слушал их разговор.
— Так где она?
Он снова положил ладонь на плечо Трофима и вдруг ребром, слегка ударил близко к шее, и так резко, что Трофим охнул даже и опять кивнул головой.
— Скажешь если милиции, — тихо проговорил Никон Евсеевич, — пробьет время — и опять к тебе ночью придет кто-то. Может, бес, а может, и домовой. Сон тебе будет славный сниться, Трофим, в этот час. Но ничего не поделаешь. — Добавил нехотя и зло даже: — Жизнь — она страшнее, чем кажется на самом деле.
И тут же, с какой-то нетерпеливостью, точно вот-вот и бежать ему надо было на тот поезд, который ожидал, сидя здесь, в темной горнице:
— Так где бутылка, я тебя спрашиваю?
И выругался сквозь зубы, и нагнулся, сжимая на плече Трофима кулак.
— Не знаю, — выдавил с усилием Трофим, — откудова мне...
— Нет знаешь. Где? Где она? — завыл Никон Евсеевич. Он схватил за горло Трофима. — Убью! Задушу счас же!
Трофим сжался, захрипел и, задыхаясь уже, что есть силы толкнул коленкой в грудь хозяина. Никон Евсеевич как-то легко, податливо отвалился, грянулся на пол. Лампа свалилась со стола, и мгновенно запалился разлитый керосин. Никон Евсеевич молча бил ладонями об пол и напоминал человека, которого хватил паралич. Тогда Трофим вскочил и как был в исподнем — кинулся в дверь. Пронесся коридором на крыльцо. Темнота ополоснула его свежестью, охладила. Спрыгнув с крыльца, он побежал, сам не зная, куда бежит.
4
Никон Евсеевич с трудом разогнул спину. Сидя на полу и опустив безжизненно руки, смотрел на желтый язычок пламени, лизавший лужицу расплывшегося керосина. И виделось уже бушующее пламя над крышей, падающие в снопах искр стропила. Звон стекол и крики мужиков, брякающих ведрами с водой слышались все звучнее, явственнее. Вспомнился вдруг Ферапонт Сумеркин, сидящий на траве в бликах своего горящего дома, разевающий рот, точно ему страшно хотелось спать, пошлепывающий себя по лысине. Пусть. И его дом как дом Ферапонта. А потом на займище, на ту полоску, поросшую белоусом. Пахать весной и разговаривать с грачами. И чтоб звали тоже дурачком Никона. А там и до крещенских морозов недалеко, вознесущих его, Никона, как и Ферапонта...
Да и лучше. Пусть Ферапонтова пустошь, чем рядом с Волосниковым по борозде, чем с ним на два делить рожь.