Из двери лавки вышел продавец, с любопытством посмотрел на Бояна, затем позвал Максуда.
— У меня сейчас работа, — сказал Максуд. — Увидимся. Если что, просто приходи.
Боян пошел дальше по базару. Проходя вдоль южной стены бывшего Крытого рынка, он вспомнил Эванса: знаменитый кносский археолог, гуляя по Скопье, остановился перед этой стеной, думая, что видит остатки какого-то византийского здания. Вещи здесь смешиваются, порой принимая черты прошлого и перенося их в другое время, сплетаясь в труднопонимаемый палимпсест; стена все-таки была турецкой.
Пока Боян дремал на диване, над городом собиралась вечерняя гроза. С запада наползали густые облака, воздух становился все тяжелее, листья на деревьях нервно дрожали — как испуганное животное, которое не доверяет гладящей его руке. Все замерло: уличный шум, казалось, затих, дети бросили свои игры, чириканье воробьев на ветках стало отрывистым. Город будто погрузили на дно гигантского аквариума, и его накрыла подводная тишина.
Потом порыв ветра поднял пыль, взлетели юбки, сохнувшие во дворе, грохнула от сквозняка дверь, кто-то крикнул, все вокруг потускнело.
В большом аквариуме, в который превратилось пространство между домами, над коралловыми гребнями деревьев, между телевизионными антеннами, похожими на мачты потонувших кораблей, влекомые невидимыми потоками морских течений проплыли несколько больших бледных медуз — полиэтиленовых пакетов, поднятых ветром с какой-то помойки. Одна медуза, бледно-фиолетовая, с красноватым волнистым узором из уже неузнаваемых букв, пролетела мимо окна квартиры Бояна, едва заметно пульсируя и помахивая остатками разорванных ручек, вьющихся за ней.
Дождь ударил искоса, широким замахом, яростно хлеща по стенам домов — уличный асфальт мигом почернел, послышался топот убегающих от дождя людей, а потом все звуки заглушил всепоглощающий грохот водяных барабанов. Боян вскочил с дивана, закрыл окно, на котором занавеска билась, будто обезумев, собрал листы бумаги, которые ветер смел со стола и разбросал по комнате.
На улице отчаянно верещала сигнализация чьей-то машины, в соседней квартире кричала женщина, и в ту же минуту кто-то позвонил в дверь.
Боян открыл.
Перед ним стоял парень, который вытирал мокрые волосы короткими, резкими движениями руки и стряхивал с ладони воду, а с его одежды текло.
— Ну и ливень, — сказал парень, вымученно улыбаясь.
На лестнице было темно, и Боян не сразу вспомнил, кто это: перед ним был знакомый с Костоперской скалы — юноша в футболке, на которой написан призыв не стрелять в пианиста. Теперь поверх футболки на нем была короткая черная ветровка, блестевшая от дождя.
— Димче, — сказал Боян, извлекая из памяти уже полузабытое имя. — Димче, так ведь?
— Да, — сказал парень, — мы встречались, вы помните…
Боян пригласил его войти.
Оставляя повсюду лужицы воды, юноша подошел к окну и, улыбнувшись, будто прося прощения у Бояна, посмотрел на улицу, слегка приоткрыв занавеску. Несколько мгновений он внимательно наблюдал, затем повернулся к Бояну.
— Шины колоть придумал не я, — сказал он, указывая на забинтованную правую руку. — Я вообще против насильственных методов.
С его ветровки текло; ткань намокла и повисла на нем, как будто его облепили морской травой, только что извлеченной из глубин. На улице буря билась в окна, срывала листья с деревьев, до предела заполняла водосточные трубы; город ослеп, оглох, потерявшись в кипящем хаосе воды и ветра — его система улиц и расположенные рядами дома отступали перед напором сил, не признающих порядок. Порыв ветра прилепил к окну сорванный лист каштана, похожий на отпечаток огромной лапы какого-то дикого болотного существа; в следующее мгновение его оторвал плеснувший в стекло дождевой поток — и чудовище унеслось в водовороте и вихре. В комнате потемнело — во всех предметах появилось что-то угрожающее; казалось, что теперь они живут своей собственной жизнью, сделавшей их эгоистичными и ревнивыми; ткани набухли, в стекло налили какие-то серые чернила, металл сжался, потеряв гладкость и блеск. Комната обрела странную глубину, она все меньше походила на обычную комнату на третьем этаже обычного жилого здания и все больше — на часть подводного города, в котором пространство виделось в искривленной и дублирующей перспективе, открываясь в пещерные озера цвета оникса и опала. Во дворец ворвались варвары — ворота не выдержали, камень сдвинулся, металл согнулся, закричали павлины.