— Меня зовут Ирена, — сказала девушка, садясь рядом с Бояном в полуденной толчее и гомоне ресторана. Боян увидел на ее лице, освещенном солнцем, пятна — не коричневые, как показалось ему в полумраке читального зала, а цвета копченого лосося: нежно-розовые, которые, казалось, намекали на тайны тела, невидимые под одеждой.
Укоризненным взглядом она упрекнула Бояна за любопытство.
— Надеюсь, вы не будете утверждать, что пятна мне идут, мне уже надоело это опровергать.
— Но это неоспоримо.
— Придумайте что-нибудь пооригинальнее. И не спрашивайте, есть ли у меня еще пятна по всему телу — и это я слышала много раз.
— А есть?
— Да, везде. Но давайте поговорим о чем-нибудь другом.
Перед ними возник официант с блокнотом в руке.
— Давайте возьмем бифштекс с перцем трех видов, — предложила Ирена. — Здесь это блюдо отлично готовят. Я пью белое — ничего не имеете против мюскаде?
— Вы берете меня под свое командование?
— На войне как на войне, — сказала она. — У вас нет другого выбора, кроме как подчиниться.
— Как вы попали в военное учреждение? — спросил Боян. — Вы не производите впечатление человека, влюбленного в униформу.
— Семейная традиция. Мои предки из Сен-Мало. Один мой прапрадед служил на флоте еще до революции. Как утверждают семейные легенды, он плавал с Шатобрианом. Искал Северо-Западный проход…
— Но работаете вы в архиве Сухопутных войск?
Ирена подняла глаза к небу, показывая, что хватит говорить об этом.
— Я хочу, чтобы вы рассказали что-нибудь об Охриде. Когда я была там, я видела — наверху, около крепости — как с одной мозаики сняли защитный слой песка. Там были головы, из ртов которых текут реки…
Боян начал рассказывать ей о великом землетрясении шестого века, разрушившем в Македонии двадцать четыре города, о христианской традиции Охрида, славянской письменности, смешанном греческом и славянском влияниях…
Потягивая вино, Ирена смотрела на него сквозь прищуренные ресницы; луч света играл и искрился в бокале, а другой, еще более веселый и яркий, сиял в ее глазах.
— Слушайте, — сказала она, у меня заканчивается обеденный перерыв. — Я должна идти. Но я не считаю этот разговор оконченным. Если вы свободны…
— Давайте увидимся сегодня вечером.
— Да. Я заканчиваю работу в пять. Встретимся здесь.
Но, заметив недоумение на лице Бояна, добавила:
— Здесь скучно. Поезжайте лучше в Латинский квартал. Улица Генего, знаете? Я ее очень люблю — там замечательные антикварные магазины, лавки с африканскими масками и полудрагоценными камнями. Посмотрите и за меня, пока я сижу в своей темной клетке.
Не обращая внимания на протесты Бояна, она оплатила счет и уже на выходе из ресторана обернулась и помахала ему рукой.
У Бояна было еще четыре часа до встречи. Он решил прислушаться к совету Ирены и вернуться на Левый берег. Латинский квартал всегда казался ему похожим на какую-то старомодную игрушку, ставшую приманкой для больших сентиментальных детей, однако он все-таки не смог противостоять своей мечте, с юности теплящейся в нем: в соблазнительном и таком многообещающем полумраке сонных лавочек найти потерянный кем-то сундук с сокровищами.
Выйдя из метро у церкви Сен-Жермен-де-Пре, Боян направился к переулкам, спускающимся к Сене. День только начинался: официанты в белых фартуках готовили столы к вечернему наплыву посетителей; в маленьких галереях, в которые в это время почти никто не заходил, служительницы что-то не спеша объясняли по телефону, рисуя узоры в воздухе рядом с телефонной трубкой и представляя целые пантомимы своими тонкими ухоженными пальчиками; в глубине магазинов экзотических специй поблескивали очки хозяев, склонившихся над письмами поставщиков из дальних стран. В витрине антикварной лавки Боян увидел икону с изображением Благовещения, которая вполне могла быть македонской; она стояла между привезенной из Южной Америки настоящей отрезанной головой размером с кулак, которую индейцы племени Хиваро окуривали дымом ядовитых растений, чтобы она ссохлась, и тибетской бронзовой молитвенной мельницей — если крутить маленький цилиндр вокруг ручки, словно погремушку, то достигается такой эффект, будто написанные на ней тексты звучат, как если бы их кто-то произносил. Пространства смешивались, сливались, дополняли друг друга. В одной витрине большой перстень с явно исламским орнаментом, привезенный из Афганистана, охватывал собой крупную бусину из оранжевого коралла, которая, судя по форме, когда-то была частью четок, возможно, буддистских; в другой — сидела вырезанная из эбенового дерева черная кукла акуа-ба, которую молодые женщины из некоторых западноафриканских племен носят с собой, чтобы родить здорового и красивого ребенка, с серебряной португальской монетой XVII века на лбу. У каждого предмета здесь была своя история — одинаково захватывающая, независимо от того, была ли она сформирована прикосновениями прошлых или умелыми руками нынешних специалистов по изготовлению фальшивого антиквариата.