Чувствуя себя Эркюлем Пуаро, начинающим трудное расследование, исход которого никому не известен, Боян сел в уголке зала с телефонными кабинами ближайшего почтового отделения и начал просматривать толстенный том телефонного справочника, открыв его на букве Р. К счастью, фамилия Розалье была не частой: ее носили всего двенадцать человек, причем среди них не было никого с аристократическим де перед фамилией — но Боян знал, что те, у кого когда-то была такая частица, часто отказывались от нее.
Предварительно заготовленная фраза с просьбой простить за беспокойство и краткое объяснение того, о чем идет речь, вопрос, не участвовал ли их предок в Первой мировой войне (Боян не забывал называть ее, как всегда делают французы, Великой войной 1914–1918 годов) в звании полковника, встречала самые разные реакции.
После нескольких недружелюбных отрицательных ответов, в основном мужчин, одна девушка на другом конце провода сердито воскликнула: Зря ты меняешь свой голос, я ни за что не прощу твое вчерашнее свинство! Во время восьмой попытки телефон долго звонил, и, когда Боян уже решил положить трубку, шелестящий, ветхий, почти полупрозрачный женский голос, полный осторожности и нерешительности, спросил: Кто это?
Боян повторил свою историю.
Женщина на другом конце провода молчала, словно колеблясь, затем решилась:
— Вы спрашиваете о полковнике Розалье? Да, полковник Анри-Огюст де Розалье был моим отцом.
Потребовалось много хитрости и настойчивости, чтобы убедить старую даму принять его. Боян потел, изобретая самые любезные выражения, стараясь при этом не оказаться слишком навязчивым.
— Хорошо, — медленно и с большим сомнением в голосе сказала дочь полковника. — Я буду ждать вас завтра в пять пополудни.
Затем Боян нашел в записной книжке другой номер, который ему был нужен.
— Робер? — спросил он. Затем добавил, весело бросая вызов:
— Можешь угадать, кто тебе звонит?
С другой стороны линии наступила небольшая пауза сомнения.
— Боян?
— Да, это я, — сказал Боян. — На самом деле мой дух, парящий над Парижем, — эктоплазма, легкий фосфоресцирующий туман, не замечаемый никакими современными приборами, но обладающий способностью общаться с чувствительными людьми…
— Хватит болтать, — ответил Робер. — Ты где?
— Мы можем увидеться в «Клини»?
— Как в старые добрые времена? Еду.
Когда Робер появился за стеклянной дверью, Боян помахал ему из угла, в котором сидел. И когда они обнялись, похлопав друг друга по спине, Боян отодвинулся и посмотрел на него.
— Ты точно такой же, как и четыре года назад. Уж не обнаружил ли ты эликсир вечной молодости? Или ты и есть сам граф Сен-Жермен?
— А ты? Нашел пещеру с рукописями святого Климента на берегу — как то бишь? — Охридского озера?
— Нет, но я иду по следу. А ты чем занимаешься? Все еще возишься со своими сумасшедшими из восемнадцатого века — иллюминистами, сведенборговцами, пифагорейцами, теософами… Калиостро, Месмер — что там еще, да, животный магнетизм, переселение душ, аватары…
— Я получил докторскую степень по этой тематике в Сорбонне и теперь консультирую в одном издательстве, которое публикует книги по эзотерике.
— Звучит здорово. Я вижу твою ауру — она очень плотная, вокруг головы — что-то вроде скафандра, какие носят инопланетяне. Зеленого!
Снаружи, за окном кафе, жил своей жизнью парижский день: группа японских туристов с фотоаппаратами на шее остановилась у входа, чтобы изучить цены, два бородатых раввина в черных шляпах на головах были увлечены ученым спором, гимназистки несли стопки тетрадей, перевязав их ремешком, маляры в белых рабочих комбинезонах, явно трудившиеся где-то поблизости, шли обедать в бистро. Прошествовала, двигая бедрами в ритме самбы и поигрывая мышцами, как молодая пантера, длинноногая, вся затянутая в джинсу мулатка.
— Да, в Париже все еще есть красивые девушки, — сказал Боян.
Робер начал что-то объяснять о смешении рас, столкновениях хомо сапиенса и неандертальца в позднем палеолите и миграциях из Африки в Европу в доисторический период, об исчезновении Атлантиды и индуистском понимании Кали-юги, и тут Боян заметил, что за окном медленно проплывает, словно кого-то высматривая, человек, показавшийся ему знакомым. Сначала он подумал, что обознался, но уже в следующий миг понял: человек в белом пиджаке, коричневой рубахе и черном галстуке был Янис Папатеменис, скупщик антиквариата.
Боян схватил газету, лежащую на соседнем столике, как будто желая что-то прочитать, и прикрыл лицо.