16 сентября 1918 г.
Идет дождь. Земля от воды расквасилась: до вчерашнего дня ее прикосновение было дружеским, хотя и немного грубым; теперь ее вязкая слизистость кажется навязчивой, неприятной и враждебной. Холодная грязь по своей сути бесчеловечна — каждым своим касанием она напоминает нам о смерти. Солдаты, набросив на себя развевающиеся на ветру плащ-палатки, бегают вокруг пушек, словно неуклюжие птицы, изгнанные с насиженных гнезд.
Прибыл курьер с приказами относительно будущих изменений в позициях. Очевидно, что прорыв принес нам серьезное преимущество. Еще день или два такого наступления пехоты, и линии противника будут вне зоны досягаемости наших орудий.
Я пишу это вечером в укрытии при свете свечи, завернувшись в плащ-палатку, которая уже вся пропиталась влагой. Закончится ли когда-нибудь эта война? А когда закончится — стану ли я тем самым человеком, который три года назад попал в ее ад, а месяц назад очутился в этих горах, так и не поняв, что такое война на самом деле? Кто вернет мне эти годы, как мне заполнить этот пробел в жизни? Или я должен привыкнуть к мысли, что это тоже часть моей жизни, которую мне пришлось прожить — что это, может быть, необходимое звено между прошлым и будущим, чистилище, которое придаст смысл тому, что уже было и что еще будет?
17 сентября 1918 г.
На самом деле я пишу эти строчки после полуночи, уже 18 сентября, после возвращения с важного совещания, состоявшегося в соседней деревне. Наступление продолжается и идет полным ходом, наши и сербские силы продвигаются вперед, — так нам сообщили в штабе, хотя англичане и греки вернулись на свои первоначальные позиции. Враг отступает. Нам дали направления наступления, будущие позиции артиллерии, ближние и дальние цели, указаны пункты, где противник, возможно, попытается сопротивляться. Завтра (то есть сегодня) мы уходим.
Когда я поздно ночью вернулся на батарею, мой заместитель, капитан Деклозо, сообщил мне о законченных приготовлениях. Излишки боеприпасов, которые мы не могли увезти с собой, следовало в соответствии с приказом закопать; ему показалось наиболее целесообразным, принимая во внимание нехватку времени, складировать их, как он сказал, «в той многобожьей яме». Мне показалось, что я увидел искру злобной мести в его глазах, когда он объявил мне об этом — я уверен, он знал, что мне будет неприятно это слышать. Внешне я никак не отреагировал, но что-то обожгло меня, когда я узнал, что храм превращен в склад артиллерийских снарядов. Он также сообщил мне о мерах, которые предпринял, чтобы сделать боеприпасы недоступными. Я не одобрил его действий и заставил дать мне схему приготовлений. Он отдал ее весьма неохотно.
У меня немного подскочила температура — как будто я простыл, но это, вероятно, только из-за постоянного недосыпа и волглой одежды, которую постоянно приходится носить.
Мне нужно немного поспать, пока не рассвело.
18 сентября 1918 г.
Мы готовимся к передислокации под дождем, льющимся с хмурого неба.
Я пошел в подземный храм — солдаты почти полностью замуровали пробитое отверстие, так что я мог только заглянуть внутрь — в темноте я увидел лишь тусклый блеск разложенных снарядов: ими было заполнено все помещение.
Я приказал, чтобы снаружи все засыпали землей и замаскировали это место, чтобы нельзя было понять, что тут копали.
На земле, истоптанной солдатскими сапогами, я увидел раздавленную саламандру — кто-то наступил на нее внизу в храме, а затем очистил подошву об обломок плитки, острая сторона которой высовывалась из земли.
Я отметил на карте место, где зарыли новое сокровище, которое теперь будет лежать в этой земле как наш вклад в ее тайны.
Нужно выходить, двигаться по камням на новые позиции.
К тому времени, как Боян закончил читать, улица уже начала закутываться в обманчивую сумеречность, хотя небо между домами было еще светлым. Перед ним стоял остывший чай. Все столики были заняты — только теперь Боян услышал гомон окружающих посетителей, шум уличного движения, голоса прохожих. Он чувствовал себя как человек, который после долгого погружения в синие глубины моря наконец-то вынырнул на поверхность, и чьи органы чувств после сумеречной тишины, в которую он был погружен, заполнили свет и грохот дня.
Боян закрыл тетрадь. И тут, посмотрев на обложку, увидел, что в холщовом переплете тетради имелось что-то вроде маленького кармашка. Он сунул туда палец и вытащил небольшой пожелтевший листок бумаги. На нем был некий эскиз, рисунок, несколько точек, рядом с которыми были нанесены цифры и буквы в качестве маркировки расположения. Но чего? Внизу листа стояла подпись: кап. Деклозо. Несколько секунд Боян смотрел на листок и наконец понял: это было то, с чем не согласился полковник де Розалье, — схема расположения мин, которые заложил капитан в подземном помещении храма. Чувствуя, что в его руках что-то очень опасное, Боян сложил листок и положил в бумажник.