— Допился до единорогов, — отстраненно подумал Властелин, сползая по креслу на пол. Положил голову на сиденье, глубоко вздохнул, и через мгновение крепко спал. Снились ему насмешливые глаза. Только глаза, и ничего кроме глаз. Два вполне обычных человеческих глаза. Правда, цвет этих глаз он так и не разобрал. Вроде бы синие. Или серые. Или зеленые. А может быть и еще какие-нибудь.
— Что, больше вразумления не попросишь? — сварливо поинтересовался Черный Эльф, рассматривая распростершуюся перед ними степь. Нет. Они не боялись, отправляясь в путь. Чего им бояться, двум сильнейшим приспешникам Темного Властелина?! Особенно сейчас, когда от мира остались обломки. В смысле — от разумных рас.
Вот уже почти неделю они тряслись в седлах, неторопливо исследуя все придорожные деревушки, попадающиеся им по дороге. Женщин нигде не было. Только все те же изможденные старики. Даже молодые мужики встречались редко.
На двух случайных путников жители почти не обращали внимания, занимаясь своими делами. Жизнь — она штука такая: если не умер — значит, отрывай зад от лавки, шевели ногами и руками. Тем более, что весна наступила. Битва? А что — битва?! Она была, кто же спорит. Помнить о ней надо, а помирать вслед за героями совершенно не обязательно. Значит, надо вскапывать огородики, засевать их тем, что еще осталось в закромах, обихаживать посевы, и надеяться, что Трое все же вспомнят о детях своих. Пошлют благоприятное лето, помогут вырастить и собрать урожай. Помогут найти одичавших животных. Или еще каких милостей отсыплют. Недаром же они муки невыносимые переносили. А если перенесли — значит, не такие они непереносимые — эти муки.
Философствовать можно долго, нудно, все время сбиваясь с путанной мысли и возвращаться назад. Ни Черному Эльфу, ни тем более Тренделю подобные изыскания были не нужны. Им бы вполне приземленную проблему решить!
— Да я бы попросил, — буркнул Трендель, пристально рассматривая что-то впереди. — Попросил бы, да только кого из них? Что-то я давненько не слышал, чтобы Они отзывались.
— А если б отозвались — что бы ты попросил?
Трендель дикими глазами посмотрел на приятеля и смачно выругался.
— Можно подумать, что ты попросил бы не того же самого. Почему-то теперь мне кажется, что мы все-таки проиграли эту битву.
— Спятил?
Черный даже оглянулся торопливо. Не дай Темный, кто-нибудь подслушает.
— Нет, ты сам подумай: ради чего все затевалось? Чтобы у победителей было все: золото, вино, жратва от пуза, и бабы.
— Положим, золота у нас — хоть завались. Жратва тоже имеется. Все же не зря замки Властелин не позволял грабить. В каждом из них добра — не перебрать. И вина не перепить.
— А где бабы?! — возмущенно зарычал Трендель, да так, что какая-то крупная черно-белая птица взвилась с ветки в небо, предварительно обронив на голову Тренделя пахучую бомбочку. — На кой мне золото и шмотье, если я естественные потребности должен, как прыщавый юнец….
Тут последовала матерная тирада на всех известных и даже неизвестных языках. Неизвестные Трендель сходу выдумал сам. Потому что на известных ему слов не хватало. Что поделать — орки богатым словарным запасом не обладали.
— А ты попроси! — подначил его приятель. — Как там на столе написано было? Что-то про веру и молитву, кажется. Слезь с коня, встань на колени и взмолись Великому Предку. Вдруг снизойдет?!
— А вот и помолюсь! — взвился Трендель. — Если нам повезло захватить сорок пять баб — значит, они все же есть! Значит, искать надо!
— Да уж! — саркастически хмыкнул Черный. — Тех баб лет с полсотни в чувство приводить надо, Фаншин как бы сам от такого с головой не распрощался. Ты куда?
Трендель свернул с разбитой дороги на обочину, остановил коня, слез, и потопал в поля.
— Трендель!
— Отвянь, Черный! Если у тебя ума недостача — при чем здесь я?! — отмахнулся Трендель.
Черный с интересом наблюдал, как приятель отошел в поле шагов на триста, раскинул в стороны руки, поднял голову к небесам. Черный невольно посмотрел туда же. Небеса были серые, тяжелые, готовые вот-вот разродиться очередным ливнем.
— Если сейчас, после… гм… молитвы Тренделя, хоть на мгновение выглянет солнечный луч — я тоже уверую, — подумал он. — Даже постараюсь вспомнить начало Торжественной Оды в честь…. Как же его звали-то? Не помню. Надо же — не помню имени собственного Прародителя!