Окинув тяжелым взглядом темнеющие вдали, смазанные очертания полиса, наглухо укрытого бледной пеленой тумана и хранящего могильное безмолвие, Клейн благоразумно не стал лезть на рожон. Отыскав надежное укрытие, юноша принялся глухим шепотом чеканить сакральные титулы господина «Шута».
Вслед за этим он отмерил четыре шага против часовой стрелки и, зачитав заклинание, благополучно воспарил в таинственные чертоги над серой мглой. Как-никак, чтобы катапультироваться в «Замок Истока» силой одной лишь мысли, ему кровь из носу требовался мощнейший резонанс, сплетенный из молитв всех участников Клуба Таро. Лишь такой монолитный якорь мог даровать «Шуту» достаточную тягу для призыва.
Опираясь на световые точки молитв и пустив в ход «Истинное Зрение», Клейн издали, с параноидальной дотошностью просканировал руины Нос. Сыщик с изумлением констатировал: бледный туман медленно, но неумолимо рассеивается. А на самих улицах, сколько ни вглядывайся, не было ни единой «нити духовного тела». Фигуры, облаченные в грубые льняные рясы или звериные шкуры, безжизненными кулями валялись на брусчатке. Этот мертвый, застывший пейзаж в корне расходился с той картиной бурлящей жизни и суеты, которую в свое время воочию лицезрел разведывательный отряд Города Серебра.
«Выходит, тот самый ангел или Запечатанный артефакт, что безраздельно властвовал над этим полисом, смекнул, что его координаты слиты, и благоразумно дал деру?» — выстроив эту дерзкую гипотезу, Клейн отвел взор, устремив тяжелый взгляд на клубящуюся серо-белую мглу, бережно поддерживающую «Замок Истока».
Юноша отчаянно силился подстелить соломку, до смерти боясь, что тот самый «Чудотворец», или «Слуга Тайн», или же реликтовый артефакт залег на дно в порах истории, выжидая в глухой засаде залетных искателей приключений. Клейну совершенно не улыбалось, сиганув в исторический туман, нос к носу столкнуться с исполинским, гротескным водоворотом из извивающихся прозрачных червей, и уж тем более он не горел желанием вновь улепетывать от омерзительных, склизких щупалец.
Та давняя кровавая баня с Заратулом до сих пор отзывалась в его душе леденящим, первобытным ужасом. Сыщик нет-нет да и просыпался в холодном поту от кошмаров, всерьез подумывая вновь бить челом мисс «Справедливости», испрашивая экстренный сеанс терапии для лечения ПТСР.
Этот удар по нервам оказался куда сокрушительнее того рокового мига, когда марионетка Энъюни прямо у него на глазах нацепила монокль, а сам он напрочь лишился власти над собственным телом. Как-никак, в той заварушке с Заратулом он безжалостно пустил в расход верных гончих Фургена.
Железобетонно удостоверившись, что поры истории не таят в себе капканов, Клейн низвергся обратно в материальную реальность. Резким, хищным взмахом руки он сделал хватательное движение в пустоте, играючи выудив оттуда самого себя из прошлого. Фантом предстал перед ним во всей красе: в том же черном суконном пальто до колен, с полувысоким шелковым цилиндром на голове и с простенькой стеклянной лампой в руке.
В следующую же секунду подлинное тело юноши нырнуло в серо-белый туман. Оседлав освещенные исторические осколки, он стрелой понесся сквозь века, отмотав время задолго до Первой Эпохи, рухнув прямо туда, где высились монументальные «останки» мертвых мегаполисов.
Для него эти руины служили безупречным, недосягаемым бастионом. Ведь, если вынести его самого за скобки, в мире не водилось ни единого «Ученого древности», способного пробить толщу веков и дотянуться до этого наглухо стертого, канувшего в Лету доисторического осколка.
Спору нет, подобный марш-бросок сквозь время выжал из Клейна колоссальную прорву духовности. В его распоряжении оставалось от силы жалких пятнадцать минут — и то лишь при условии, что его исторический двойник не станет лезть на рожон и транжирить силы на ресурсоемкие фокусы.
Надежно упрятав подлинное тело в безопасную гавань, проекция Клейна в реальном мире уверенным шагом двинулась вперед, в мгновение ока достигнув предместий руин Нос.
Юноша благоразумно не стал переть напролом. Заложив крюк, он укрылся за холмом на противоположном берегу иссохшей реки. Вскинув правую руку, он призвал из небытия свою былую марионетку — «Графа Грехопадения» Кьюнаса Кольга, чье суровое лицо и бездонные, темно-синие, почти черные глаза дышали леденящим холодом.
Плоть Кьюнаса судорожно заизвивалась, и в ту же долю секунды он виртуозно принял облик Германа Воробья. Следом кукла точно так же запустила руку в пустоту, выудив из пор истории тусклую лампу.