В бездонных, темно-карих глазах старца плескалось ледяное, умиротворяющее спокойствие. Этот взор разительно отличался от тех безумных, налитых первобытной кровожадностью и напрочь лишенных искры разума бельм, которыми щеголяли хтонические бестии во мраке.
И всё же, посреди бесконечной, леденящей ночи, где молнии вспыхивали до обидного редко, этот посланник небес шагал сквозь бледный туман с пугающей безмятежностью. В его руках не было ни обтянутого звериной шкурой фонаря, ни даже зажженного факела.
Глава 1182 Священное слово
И пусть с того момента, как Клейн ступил на «Землю, покинутую богами», не минуло и недели, благодаря щедрым агентурным сводкам малыша «Солнца» юноша уже успел досконально изучить местные реалии. Он кристально ясно осознавал: любой нормальный человек, и даже мастодонт ранга святого, отважившийся шагать во мраке, кровь из носу обязан пускать в ход пламя, высекая спасительный свет. В противном случае бедолага рискует не только пойти на корм хтоническим тварям, таящимся в непроглядных пучинах, но и угодить в ненасытную пасть Сокрытия, бесследно растворившись в небытии.
И вот теперь этот престарелый священнослужитель, напрочь лишенный обтянутого звериной шкурой фонаря, преспокойно, размеренным шагом пробирался сквозь кромешную тьму и бледную дымку тумана, неотвратимо приближаясь к залитому мутно-желтым светом керосиновой лампы нутру храма.
Не будь его взор столь пугающе глубоким и ледяным, лишенным даже призрачного отблеска первобытного безумия, первой реакцией Клейна было бы железобетонное убеждение, что перед ним очередная диковинная бестия.
Разумеется, подобное парадоксальное сочетание — абсолютная, человеческая адекватность на фоне вольготного променада в смертоносном мраке — кричало само за себя. Любая тварь, чей интеллект дотягивал хотя бы до базовой нормы, играючи сложила бы два и два: этот незваный гость таит в себе угрозу куда более леденящую, нежели самый жуткий монстр.
Сущность, способную столь играючи, без малейших последствий рассекать кромешную тьму, да еще и козыряющую заоблачным разумом и духовностью, Клейн до сего дня встречал лишь единожды:
«Богохульника» Амона!
Ощутив, как тусклые, мутно-желтые лучи лампы коснулись его лица, этот рослый, но слегка сгорбленный под тяжестью лет старец, облаченный в непроницаемо-черную рясу, замер как вкопанный. Устремив немигающий взгляд на стоящего подле изваяния демонического волка Клейна, он вопросил глухим, надтреснутым баритоном:
— Куда подевался владыка сего полиса?
Будучи из той породы людей, что отчаянно предпочитают худой мир любой лобовой мясорубке с незнакомцами, Клейн до предела взвинтил свою параноидальную бдительность, однако ответил с обезоруживающей, ледяной прямотой:
— Я переступил порог этого города буквально только что, так что и сам ни сном ни духом не ведаю, куда запропастился его хозяин.
Не успело эхо его слов растаять под сводами, как весь храм внезапно, словно по щелчку, погрузился во мрак. Бледная пелена тумана ревущим приливом хлынула снаружи, наглухо затопив всё внутреннее убранство святилища.
Свет керосиновой лампы в руке Клейна мгновенно сник, больше не в силах пробиться ни к зияющим окнам, ни к дверным проемам. Мир снаружи обратился в беспросветную, первобытную тьму, напрочь обрубив малейшую возможность разглядеть хоть что-либо.
В мгновение ока этот храм, воздвигнутый в честь гротескного демонического волка, казалось, был грубо вырван из ткани древнего полиса Нос и заброшен в неведомые, непостижимые дали.
Зрачки Клейна инстинктивно расширились. Вперив тяжелый взгляд в этого седого как лунь, испещренного сетью глубоких морщин священнослужителя, юноша ледяным тоном процедил:
— Кто ты такой?
Сгорбленный старец, всем своим видом источая пугающее, заоблачное высокомерие, небрежно обронил:
— Я есмь слуга у престола Господа, «Ангел Священного Слова» Стиф. Я ступаю по этой Земле Былого от имени Владыки, дабы настигнуть осквернителя, что таится во мраке.
Под аккомпанемент этих слов фигура старца стремительно, гротескно раздалась вширь и ввысь, вымахав до колоссальных четырех метров. За Его спиной, словно из пустоты, вырвалась россыпь иллюзорных, антрацитово-черных перьев. Причудливо сплетаясь в танце света и тени, они выковали четыре пары глубоких, пугающе темных, но при этом дышащих непорочной святостью крыльев.