Не успело эхо его слов растаять под сводами, как доселе хранивший могильное молчание Энъюни наконец-то разомкнул губы:
— Твой план таков: ты берешь на себя «тень», а эту свору из Города Серебра натравливаешь на меня, чтобы связать боем.
— М-м-м? — Клейн, не стирая с лица той самой гротескной ухмылки, издал протяжный, гнусавый звук, словно всем своим видом требуя от бывшего болванчика развернутых пояснений.
Синхронно с этим он плавно вскинул левую руку, легонько коснувшись собственной щеки.
Мириады извивающихся, прозрачных червей тут же неистово закопошились: одни юркнули вглубь плоти, другие хищно вылезли наружу, в мгновение ока совершив причудливую, тошнотворную рокировку.
Тем временем Энъюни, чье лицо наглухо скрывала глухая тень, а слегка вьющиеся смоляные волосы спадали до самых плеч, продолжил низким, глухим баритоном:
— Ты благоразумно не стал загодя выуживать проекции из пор истории. Как-никак, тебе кристально ясно: «тень» способна вытащить фантом «Звездного Жезла», дабы сымитировать таланты «Ангела Времени». Оседлав реку времени, она играючи ускорит её бег, рассеяв твою ангельскую подмогу в прах.
— По той же самой железобетонной причине и он сам не стал городить огород с подготовкой.
— А вздумай ты призвать фантом святого, чья искра держится куда дольше — он провернет в точности такой же финт, и ваши козыри перечеркнут друг друга.
— Как же я, дьявол побери, ненавижу играть в карты с самим собой! — Клейн тяжело кивнул, всем своим видом выражая искреннюю солидарность, после чего заливисто, театрально рассмеялся.
Энъюни с его размытым, нечитаемым лицом искоса мазнул взглядом по сыщику вкупе с троицей полубогов Города Серебра:
— Оттого-то ты и подстелил соломку, загодя обратив в марионетку привратника-«Серебряного Рыцаря». Искренне уповаешь, что именно этот болванчик станет той самой гирей, что сломает хребет равновесию.
— Ну, это уже исключительно его половые трудности, а отнюдь не мои. Раз уж у бедолаги не нашлось под рукой никого, кого можно было бы пустить на куклу… Хотя, погоди, может, ты сам соизволишь принести себя в жертву? — с издевательской ухмылкой парировал Клейн, обращаясь к своей бывшей марионетке.
Энъюни отвел взор от Клейна, переведя свой тяжелый, пронзительный прицел на Колина Илиада, Деррика и Ловию:
— Если вы с «тенью» умножите друг друга на ноль, то весь твой гениальный расчет на победу за счет куклы зиждется на одном-единственном условии: эта троица должна суметь сковать меня боем.
Едва эти слова растаяли в воздухе, как плечи марионетки, насквозь пропитанной первобытной скверной из усыпальницы «Темного Ангела», гротескно задвигались. Плоть с влажным хрустом разошлась, исторгнув из себя сразу две свежие головы.
Обе новоявленные морды точно так же прятались под глухой пеленой тени и щеголяли вьющимися смоляными локонами до самых плеч. Вот только от одной безошибочно веяло бьющей через край юностью, а вторая дышала свинцовой, дряхлой старостью.
Не дав Клейну и остальным полубогам опомниться, правая половина тела Энъюни внезапно, с оглушительным треском разорвалась. Та самая «дряхлая» голова хищно откололась, утащив за собой добрую треть плоти.
Этот оторванный кусок мяса судорожно заизвивался и в мгновение ока переродился в полноценное, монолитное тело. Сквозь теневой морок на его лице ослепительно полыхнули два глаза с узкими вертикальными зрачками, отливающими бледным золотом.
В ту же долю секунды циклопическая лестница, ведущая к чертогам древнего бога, рухнула в тартарары. На её месте раскинулась бескрайняя, мертвенно-тихая пустошь. А на самом горизонте этой равнины высился полис, чьи непроницаемо-черные крепостные стены густо поросли сорняками.
Город Серебра!
Иллюзия дышала такой пугающей, первобытной достоверностью, что сердце Деррика ухнуло в пятки. Паренек до смерти перепугался, что этот неведомый враг каким-то дьявольским финтом уволок их полубожественную братию прямиком в Город Серебра, дабы стереть полис в порошок. Что же до Ловии — едва у Энъюни прорезались те две головы, её взгляд намертво остекленел, а тело забила крупная дрожь, словно она спинным мозгом почуяла подавляющую ауру абсолютного, заоблачного мастодонта.
Колин Илиад, окинув округу цепким взором, скрестил перед собой оба прямых меча, от которых исходило кристально чистое сияние утренней зари, и глухо отрезал:
— Это лишь фальшивка.
В этот миг Клейн, прикрыв рот своей вылепленной из прозрачных червей левой дланью, театрально зевнул и с улыбкой обратился к подлинному Энъюни: