Румяные пироги вытащили из печей, и Эстев поручил помощникам украшение блюд узорами из соусов, кремов и паштетов, а сам удалился, чтобы принять ванну и переодеться в надушенный наряд. Он трепетал, словно ребенок накануне праздника, ожидая возможной встречи с самим Всеблагим. О, как было бы чудесно услышать голос живого бога из его собственных мудрых уст. Если Его Благость пожелает лично встретиться со своим кулинаром, Эстев должен выглядеть несравненно. Предавшись сладострастным мечтаниям по этому поводу, он стегнул плетью глуповатого Брэдли, который, как ему показалось, украсил пирог недостаточно изящно. Ничто не должно было испортить этот день.
— Сотри и переделай, — холодно приказал Эстев, указав на изъяны.
— Слушаюсь, — жалко пискнул помощник, потирая место удара.
Мог ли Брэдли отравить Всеблагого? Нет. Слишком уж слабоумен.
Перед выдачей пекарь строго проверил каждое изделие, придирчиво осмотрев со всех сторон. Опрятные слуги понесли их наверх. Сквозь толстую каменную кладку послышалась музыка: мелодичные вибрации леаконов и трели флейт. До кухни доносились лишь слабые отзвуки, которые тонули в галдеже слуг, стуке ножей и посуды, гоготе перепуганных гусей и реве пламени в печах. Эстев вслушивался в мелодию кухонной суеты и наслаждался ее совершенной гармонией. Все на своих местах и безупречно выполняют работу. Буквальное воплощение первого закона Всеобщей Благодати.
Он был слишком счастлив и беспечен. Не разглядел убийцу среди своих работников. Теперь уже ничего не воротишь.
Через некоторое время к шуму волн прибавились крики чаек и человеческий гомон. Нерсианин тоже что-то закричал. Эстев осмелился глянуть в прореху мешковины. Лодка нырнула в толчею Медного порта, между разных лоханок и стоящих на якоре судов. Окружающие гнали мусорщика с пути, отпихивали его лодку веслами. Эстеву показалось, что сейчас судно перевернется и пойдет на дно, запаниковал, но его проводник, похоже, ничего не боялся. Потанцевав на волнах, лодка снова вынырнула в спокойные воды. Эстев, обессиленный от переживаний, закрыл глаза и на какое-то время впал в забытье.
Он очнулся от того, что днище лодки проскрипело по гальке, и старик бесцеремонно хлопнул по мешковине.
— Вылазь.
Эстев опасливо высунул голову.
— Вылазь скорей! – пробурчал старик. – Времени мало.
К ужасу Эстева, лодку обступили семеро мужчин, похожих на бандитов с большой дороги. «Вот здесь-то меня и убьют» — промелькнуло в голове, но бойкий мальчишка тотчас деловито распорядился:
— Вещи давайте, надо переодеть его.
Вялого и немого от ужаса Соле поставили на ноги, быстро избавили и от туфель с золотыми пряжками, и от пояса, украшенного крупицами полудрагоценных камней. Последним с плеча пополз дорогой зеленый дублет, безнадежно испорченный маслом и помоями. Тут Эстев наконец пришел в себя.
— Куда? – неожиданно грозно рявкнул он, ухватившись за рукав дублета.
Раздевавшие Соле бандиты беспомощно переглянулись, в их глазах промелькнул страх. «Они что же, боятся меня?» — удивился Эстев. Мальчик потянул его за край рубахи:
— Не злись. Не стырим ничего. Переоденем только. Лады?
Эстев посмотрел на мальчишку, на замерших в нерешительности бандитов и кивнул. Тут же ему протянули ворох простолюдинской одежды, а вместо туфель с пряжками ступни нырнули в старые стоптанные сандалии.
— Толпой не ходим, — распорядился старик, когда Эстев натянул замызганный плащ с капюшоном. – Вы, поотстаньте и глядите в оба…
Отряд разделился, и Эстев огляделся по сторонам. Вокруг него простирался утопленный в скалах пляж. Чуть поодаль ютились навесы и шалаши, от воды пахло нечистотами и тухлой рыбой, волна прибивала на берег кусочки гнилого дерева и панцири креветок. Слишком угрюмо и негостеприимно выглядел этот незнакомый пляж. Трое провожатых вместе с мальчишкой потянули его вперед, в переулки между старыми серо-черными домами. Высокое солнце скрылось за пеленой низких туч, отчетливо запахло дымом, помоями вперемешку с густым запахом крабовой похлебки и травяного самогона. Эстев наклонил голову, полностью скрыв ее в тени капюшона, и смотрел только на свои семенящие ноги да на обувь своих спутников. Вокруг стоял разноголосый шум людного места. Топот, пьяный смех, скрип телеги, и только тени провожатых отделяли его от текущих по улицам толп.