Образы и видения кружили у него в голове. Шелковые шарфы… сапоги… кожа… резина. О Господи. Фантазии Школьника. Причудливый мир сексуального одиночки. Но все это так похоже на сон. Фантазия, порожденная детской фантазией из ночного кошмара. Он хотел всего этого, хотел ее, он хотел большего. Вопрос был в том, насколько велика будет расплата.
— Ты можешь говорить со мной откровенно, — сказала Надин. — Я стану твоей матерью, твоей сестрой или твоей наложницей, твоей рабыней. Все, что от тебя требуется, — это сказать мне, Гарольд.
Какой отклик нашло это в его уме! Как это опьяняло его!
Он открыл рот, и его голос был столь же невыразителен, как звон треснутого колокольчика:
— Но за определенную цену. Правильно? За определенную плату. Потому что ничто не дается бесплатно. Даже теперь, когда все лежит вокруг и ждет, чтобы его взяли.
— Я хочу того же, что и ты, — сказала Надин. — Я знаю, что в твоем сердце.
— Никто не знает этого.
— То, что в твоем сердце, есть и в твоем дневнике. И я могу прочитать его — я знаю, где он лежит, — но мне это не нужно.
Гарольд виновато уставился на нее.
— Ты хранил дневник в тайнике, вот здесь, — произнесла Надин и указала в сторону камина, — но ты перепрятал его. Теперь он на чердаке.
— Откуда тебе это известно? Как ты узнала?
— Я знаю, потому что он сказал мне. Он… можно сказать, он написал мне письмо. Но, что более важно, он рассказал мне о тебе, Гарольд. О том, как ковбой увел у тебя женщину, а затем не включил в Комитет Свободной Зоны. Он хочет, чтобы мы были вместе, Гарольд. К тому же он очень великодушен. Отныне и до нашего ухода отсюда у нас с тобой каникулы. — Улыбнувшись, она прикоснулась к нему. — Отныне и до той поры у нас время отдыха и развлечений. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Я…
— Нет, — прервала его Надин, — ты не понимаешь. Пока. Но ты поймешь, Гарольд. Поймешь.
В его голове возникла безумная мысль — попросить, чтобы она называла его Хок.
— А потом, Надин? А чего он захочет потом?
— То, чего хочешь ты. И чего хочу я. То, что ты почти сделал с Редменом в ту первую ночь своих поисков старухи… но только в более грандиозных масштабах. А когда дело будет сделано, мы уйдем к нему, Гарольд. Мы сможем быть с ним. Мы сможем остаться с ним. — Ее глаза были полуприкрыты, что выглядело очень соблазнительно. Парадоксально, но тот факт, что она любит другого, но предоставляет себя ему — и действительно наслаждается этим, — возбудил в нем дикое, неотступное желание.
— А что, если я скажу «нет»? — Губы у него задеревенели.
Она пожала плечами, грудь ее красиво качнулась.
— Жизнь будет продолжаться, ведь так, Гарольд? Я попытаюсь найти способ сделать то, что мне предназначено. И твоя жизнь будет течь дальше. Рано или поздно ты встретишь девушку, которая сделает это… Одну маленькую штучку для тебя. Но эта штучка очень быстро надоедает. Очень надоедает.
— Откуда ты знаешь? — спросил он с кривой ухмылкой.
— Я знаю, потому что секс — это жизнь в миниатюре, а жизнь скучна и утомительна — время, проведенное в разнообразных комнатах ожидания. Ты можешь добиться здесь своих маленьких побед, Гарольд, но что в итоге? Это будет, нудное, сонное существование, и ты всегда будешь помнить меня, то, как я выгляжу обнаженной. Ты будешь думать о том, как приятно было бы слушать мои стоны и нежные словечки… или о том, как я разлила бы мед по всему твоему… телу… а затем слизывала бы его… и ты думал бы…
— Хватит, — попросил Гарольд. Он весь дрожал.
Но Надин не замолчала.
— Мне кажется, ты все так же будешь размышлять над тем, каково быть на его стороне мира, — сказала она. — Над этим больше, чем над чем-либо другим.
— Я…
— Тебе решать, Гарольд, надеть ли мне сорочку или снять все остальное.
Долго ли он думал? Гарольд не знал. Позже он даже не был уверен, сопротивлялся ли вообще. Но когда он заговорил, его слова несли с собой привкус смерти:
— В спальне. Пойдем в спальню.
Надин улыбнулась ему такой триумфальной и чувственной улыбкой, что Гарольда бросило в дрожь, и его собственное желание было ответом всему. Она взяла его за руку. И Гарольд Лаудер последовал за своей судьбой.