— Нет, — прошептала Франни. — Этого не может быть.
— Матушка, — прохрипел Глен. Он откашлялся. — Матушка, мы не совсем понимаем. Мы… мы не благословлены близостью к тому, что контролирует вас. Провидение не для нас. Франни права. Если мы отправимся туда, нас поймает первый же дозор.
— У вас что, нет глаз? Вы только что видели, как Господь через меня излечил Франни. Неужели вы считаете, что в Его планы входит позволить прислужникам Князя Тьмы убить вас?
— Но, матушка…
— Нет. — Она подняла руки и помахала ими, заставляя его замолчать. — Нет, я здесь не для того, чтобы спорить или убеждать вас, я здесь, чтобы наставить вас на путь понимания планов Господа в отношении вас. Слушай, Глен.
И неожиданно из груди матушки Абигайль раздался голос Глена Бейтмена. Это испугало их всех, а Франни с криком прижалась к Стью.
— Матушка Абигайль называет его пешкой дьявола, — произнес этот сильный мужской голос. — Возможно, он последний рационально мыслящий чародей, собирающий против нас достижения технологии. А может быть, он нечто большее, более злое и темное. Я только знаю, что он есть. И я больше не верю, что социология, психология или любая другая логия может остановить его, я считаю, что сделать это может только белая магия.
У Глена отвисла челюсть.
— Это правда или это слова лжеца? — спросила матушка Абигайль уже своим шелестящим шепотом.
— Не знаю, правда это или нет, но это мои слова, — дрожащим голосом произнес Глен.
— Верьте. Верьте все. Ларри… Ральф… Стью… Глен… Франни. В особенности ты, Франни. Верьте… и подчиняйтесь слову Господа.
— У нас есть выбор? — хмуро спросил Ларри.
Она с удивлением взглянула на него:
— Выбор? Выбор есть всегда. Таков путь Господа, таковым он и останется. Ваша воля по-прежнему свободна. Поступайте как хотите. На ваших ногах нет цепей. Но… именно этого хочет от вас Бог.
И снова эта тишина, глубокая, как снег. Ральф разорвал ее.
— В Библии есть рассказ о победе Давида над Голиафом, — сказал он. — Я пойду, если ты считаешь это правильным, матушка.
Она взяла его за руку.
— И я, — произнес Ларри. — И я тоже. — Вздохнув, он приложил руку ко лбу, будто почувствовал головную боль. Глен открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут из-за угла донесся тяжкий вздох и глухой удар падения.
Люси, о которой все забыли, потеряла сознание.
Рассвет прикоснулся к краешку мира.
Они сидели вокруг кухонного стола в доме Ларри и пили кофе. Было без десяти пять, когда в дверях появилась Франни. Лицо ее опухло от слез, но она больше не хромала при ходьбе. Она исцелилась.
— Мне кажется, она умирает. — Франни всхлипнула.
Все вошли в спальню, Ларри обнимал Люси.
Дыхание матушки Абигайль стало тяжелым и хриплым, вызвав у всех ужасные воспоминания о супергриппе. Они молча обступили кровать, смущенные и напуганные. Ральф был уверен, что в момент кончины произойдет чудо, и они узрят стоящего перед ними Господа. Она уйдет во вспышке света. Или они увидят, как ее душа в сияющем облаке уходит сквозь окно и возносится на небеса.
Но она просто умерла.
Был единственный вздох, последний из миллионов. Она вздохнула, задержала дыхание и испустила дух. Ее грудь больше не поднялась. Вот и все.
— Умерла, — пробормотал Стью.
— Господь милостив и к ее душе, — произнес Ральф, больше не испытывая страха. Он скрестил ее руки на сухонькой груди, уронив на них слезу.
— Я пойду, — неожиданно сказал Глен. — Она была права. Белая магия. Единственное, что осталось.
— Стью, — прошептала Франни. — Пожалуйста, Стью, скажи «нет».
Они посмотрели на него — все.
«Теперь ты должен вести, Стюарт».
Он подумал об Арнетте, о старой машине, везущей Чарльза Д. Кэмпиона и его смертельный заряд и разбивающейся о бензоколонку принадлежавшей Биллу Хэпскому станции техобслуживания. Он подумал о Деннинджере и Дейтце, и о том, как он стал мысленно ассоциировать их с улыбающимися врачами, которые лгали, лгали и лгали ему и его жене о состоянии ее здоровья — возможно, они так же лгали и самим себе. Но в основном он думал о Франни. И о словах матушки Абигайль: «Именно этого хочет от вас Господь».