Но теперь волки надоели ему.
Он надел джинсы, стоптанные ботинки и куртку с двумя картинками на нагрудных карманах и надписью: «КАК ТВОЯ СВИНИНКА?» Ночной ветер трепал его воротник.
Ему не нравился ход событий. Его преследовали дурные предзнаменования, дьявольские предзнаменования, как летучие мыши, носящиеся в темноте заброшенного сарая. Старуха умерла, и сначала он подумал, что это хорошо. Несмотря ни на что, он боялся старой женщины. Она умерла, и он сказал Дайане Юргенс, что та умерла в состоянии комы… но было ли это правдой? Теперь он уже не был столь уверен в этом.
Заговорила ли она в самом конце? А если заговорила, то что она сказала? Что они задумали? У него развилось некое подобие третьего глаза. Это было как способность к левитации; нечто, что он умел и принимал, но чего по-настоящему не понимал. Он мог заставить глаз поработать, увидеть… почти всегда. Но иногда глаз оказывался мистически слеп. Он смог заглянуть в комнату умирающей женщины, увидел собравшихся вокруг нее… но затем видение расплылось, и он снова оказался в пустыне, завернутый в спальный мешок, глядя вверх, но не видя ничего, кроме Кассиопеи в звездном кресле-качалке. А внутри него раздался голос: «Она умерла. Они ждали, что она заговорит, но она не заговорила».
Но он больше не верил этому голосу. К тому же его волновала проблема шпионов. Судья, голова которого была разбита вдребезги. Девушка, которая ускользнула от него в последнюю секунду. И она знала, черт побери! Она знала:
Неожиданно он бросил яростный взгляд на стаю волков, и почти полдюжины их бросились в драку. В тишине их рычание напоминало звук рвущейся одежды.
Он знал всех их посланцев, кроме… третьего. Кто был этот третий? Он снова и снова подключал Глаз, но тот предлагал ему загадочное, идиотское обличье луны. Кто же третий?
Как же эта девчонка смогла ускользнуть от него? Он был захвачен врасплох, в руках у него осталась только ее шелковая блузка. Он знал о ее ноже, это была детская игрушка, но только не о внезапном прыжке в окно. И замораживающий душу способ, которым она ушла из жизни, не колеблясь ни секунды. Секунда, и она была мертва.
Его мысли метались, как ласки в темноте. Края событий размывались. И ему это не нравилось.
Лаудер, например. Был еще Лаудер.
Он управлял им так великолепно, как заводной игрушкой с ключиком в спине. Иди сюда. Пойди туда. Сделай это. Сделай то. Но бомба унесла жизни только семерых — весь план, все усилия были испорчены возвращением умирающей старой негритянки. А затем… после того как Гарольд был отстранен… он чуть не убил Надин! Он до сих пор чувствует поразительный прилив ярости, когда вспоминает об этом. А эта придурковатая сука стояла с открытым ртом и ожидала, когда он выстрелит снова, как будто она хотела быть убитой. И кто бы довел это дело до конца, если бы Надин умерла? Кто, если не его сын?
Кролик был готов. Он снял его с вертела на жестяную тарелку.
— Ладно, чертовы пехотинцы, идите сюда!
От этих слов он рассмеялся. Был ли он когда-нибудь морским пехотинцем? Он считал, что был. Там еще был один парнишка, дефективный по имени Бу Динкуэй. Они…
Что?
Флегг нахмурился, глядя на походный котелок. Вбили ли они его в землю палками? Свернули ли ему шею? Кажется, он припоминает что-то о бензине. Но что?
В приступе внезапной ярости он чуть не швырнул приготовленного кролика в костер. Он обязан помнить о таких вещах, трах-тиби-дох! — Идите сюда, бродяги, — прошептал он.
Он утрачивал свои способности. Прежде он мог оглядываться назад в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые. Теперь же он помнит события начиная только с периода эпидемии. За этим не было ничего, кроме полога, который иногда чуть-чуть приподнимался, чтобы он успел смутно вспомнить что-то (Бу Динкуэя, например… если такой человек вообще существовал когда-либо), прежде чем снова опуститься.
Самое раннее по времени воспоминание, в котором он был более-менее уверен, было то, как он шел на юг по дорогe № 51, направляясь в Маунтин-Сити, к дому Кита Бредентона.
О том, что он родился. Родился заново.
Теперь он уже не был только человеком в прямом смысле этого слова, если он и был таковым когда-либо. Он был подобен луковице, с которой медленно снимали слой за слоем, только это были человеческие уловки, врожденные рефлексы, память, возможно, даже свободная воля… если таковая вообще существовала когда-либо.
Он принялся есть кролика.
Однажды, он был вполне уверен в этом, он сможет мгновенно растаять, когда ситуация полностью вырвется из-под контроля. Но не сейчас. Это было его место, его время, и он примет свою битву здесь. Неважно, что пока он не может обнаружить третьего шпиона, как неважно и то, что в самом конце Гарольд отбился от рук, проявил неслыханное нахальство, пытаясь убить его невесту, обещанную и нареченную, мать его сына.