Толпа не расходилась почти час, каждый боялся быть замеченным как ушедший первым. На многих лицах было написано отвращение, на других застыло подобие сонного удивления… но если и был общий знаменатель, то им был страх.
Тем не менее Мусорщик не был напуган. Чего ему пугаться? Он не знал этого человека. Он совершенно не знал его.
Тем же вечером, в четверть одиннадцатого, Ллойд снова вошел в комнату Мусорщика. Посмотрев на него, он сказал:
— Ты одет. Это хорошо. Я думал, что ты уже лег спать.
— Нет, — ответил Мусорщик. — Мне еще не хочется. А что?
Ллойд понизил голос:
— Час пробил, Мусорщик. Он хочет видеть тебя. Флегг…
— Он?…
— Да.
Мусорщик преобразился:
— Где он? Я готов отдать жизнь за него, о да!
— Самый верхний этаж, — сказал Ллойд. — Он появился сразу после того, как мы сожгли труп Дрогана. С побережья. Когда мы с Уитни вернулись, он был уже здесь. Никто никогда не видел, как он уходит и как он приходит, Мусорщик, но все всегда знают, когда его снова отзывают. Или когда он возвращается. Ладно, пошли.
Спустя четыре минуты лифт поднялся на верхний этаж, и из него вышел Мусорщик с сияющим лицом и вытаращенными глазами. Ллойд остался в лифте.
Мусорщик обернулся к нему:
— А ты?
Ллойд с трудом выдавил улыбку, но это было жалкое зрелище.
— Нет, он хочет видеть только тебя. Желаю удачи, Мусорщик.
И не успел тот ему ответить, как дверцы лифта захлопнулись, и Ллойд уехал.
Мусорщик обернулся. Он находился в широком, великолепно отделанном вестибюле. Впереди было две двери… и одна, та, в конце, медленно открывалась. Внутри было темно. Но Мусорщик мог различить фигуру, стоящую в дверном проеме. И глаза. Красные глаза.
С гулко бьющимся сердцем, пересохшим ртом Мусорщик медленно двинулся к этой фигуре. По мере того как он приближался, воздух становился все прохладнее. По его загорелым рукам забегали мурашки. Где-то глубоко внутри него перевернулся в могиле и закричал труп Дональда Мервина Элберта. Перевернулся и снова замер.
— Мусорщик, — прозвучал низкий чарующий голос. — Как я рад видеть тебя здесь. Как я рад.
Слова срывались с губ Мусорщика, как пыль:
— Я готов… я готов отдать жизнь за тебя.
— Да, — успокаивающе произнесла фигура в дверном проеме. Губы раздвинулись, обнажив в усмешке белые зубы. — Но я не думаю, что дойдет до этого. Входи. Дай взглянуть на тебя.
С сияющими глазами и застывшим, как у лунатика, лицом Мусорщик вошел. Дверь затворилась, и они оказались в полумраке. Ужасно горячая рука сомкнулась на ледяной руке Мусорщика… и внезапно он почувствовал умиротворение.
Флегг сказал:
— В пустыне для тебя есть работа, Мусорщик. Важная работа. Если ты пожелаешь.
— Все что угодно, — прошептал Мусорщик. — Все что угодно.
Ренделл Флегг обнял его за изможденные плечи.
— Я собираюсь зажечь тебя, — сказал он. — Пойдем, выпьем и обсудим кое-что.
И в конце концов, тот пожар был огромен.
Глава 2
Когда Люси Суэнн проснулась, стрелки на ее часах «Пульсар» приближались к полуночи. На западе, где были горы — «Скалистые горы», — поправила она себя с восторгом, разгоралась тихая зарница. До этого путешествия она никуда не выезжала западнее Филадельфии, где жил ее сводный брат. Жил — до этого.
Другая половина двойного спального мешка была пуста; именно это разбудило ее. Люси собралась было повернуться на другой бок и уснуть — он придет спать, когда будет готов, — но затем встала и бесшумно направилась туда, где, как она предполагала, находился он — в западную часть лагеря. Она передвигалась, как кошка, не потревожив ни души. За исключением, конечно же, Судьи; на его часах было без десяти двенадцать, и его невозможно было застать на посту врасплох. Судье было семьдесят, он присоединился к ним в Джолиете. Теперь их было девятнадцать человек — пятнадцать взрослых, трое детей и Джо.
— Люси? — тихо окликнул Судья.
— Да. Ты не видел…
Тихий смешок.
— Конечно, видел. Он там, на шоссе. Там же, где он был в прошлую и позапрошлую ночь.
Люси, приблизившись к Судье, увидела, что у того на коленях лежит раскрытая Библия.
— Судья Фаррис, ты испортишь себе зрение.
— Чепуха. Звездный свет — наилучшее освещение для этой книги. Может быть, единственно хорошее освещение. Как насчет этого? «Не определено ли человеку время на земле и дни его не то же ли, что дни наемника? Как раб жаждет тени и как наемник ждет окончания работы своей, так и я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю: «Когда-то встану?», а вечер длится, и я полон беспокойных метаний до самого рассвета»[2].