— Люси…
Внезапно ее голос стал выше, зазвенев с неожиданной силой, и у Ларри по рукам побежали мурашки.
— Я просто, оказывается, верю, что любить — очень важно, только любовь поможет нам выжить, равно как и добрые отношения, а против нас — ненависть, хуже того — пустота. — Люси заговорила тихим голосом. — Ты прав. Уже поздно. Я иду спать. Идешь?
— Да, — откликнулся он, и когда они встали, он сердечно обнял ее и крепко поцеловал. — Я люблю тебя, Люси, настолько, насколько могу.
— Я знаю, — ответила она и устало улыбнулась. — Я знаю, Ларри.
На этот раз, когда он обнял ее, она не стряхнула его руку. Они отправились в лагерь и занялись робкой любовью.
Не прошло и двадцати минут после того, как Ларри Андервуд и Люси Суэнн вернулись в лагерь, и десяти минут после того, как они закончили свой любовный акт и закачались на волнах сна, как Надин внезапно очнулась от сна, словно кошка в ночи.
В вены вонзились раскаленные иглы ужаса. «Кто-то хочет меня, — подумала она, прислушиваясь к замедляющемуся бегу сердца. Ее глаза, широко открытые и полные тьмы, уставились туда, где нависающие ветви вяза переплелись в небе с тенями. — Это там. Кто-то хочет меня. Именно так. Но… так холодно».
Ее родители и брат погибли в автокатастрофе, когда ей было шесть лет; в тот день она не поехала с ними в гости к тете и дяде, вместо этого она осталась поиграть с одним из друзей, жившим по соседству. Все равно брата они любили больше, это она знала. Брат был вовсе не похож на нее, маленькую полукровку, которую взяли из приютской колыбели в возрасте четырех с половиной месяцев. Происхождение брата было ясным. Брат был — трубы, пожалуйста! — Их Собственный. А Надин всегда и навсегда принадлежала лишь одной Надин. Она была дитя земли.
После автокатастрофы она отправилась жить к тете и дяде, поскольку они остались единственными родственниками. Белые горы восточного Нью-Гэмпшира. Она помнит, как они взяли ее с собой покататься на подвесной дороге на гору Вашингтон, это было в день ее восьмилетия, и у нее от высоты пошла носом кровь, и они на нее рассердились. Тетя и дядя были очень старые, им было около пятидесяти пяти в тот год, когда ей исполнилось шестнадцать, в тот год, когда она под лунным небом стремительно мчалась по росистой траве, — хмельная ночь, когда грезы конденсируются из самого воздуха, подобного ночному молоку фантазии. Ночь любви. И если бы тот парень поймал ее, она бы отдала ему все в награду, все, что только смогла, и разве это так уж важно, что он не поймал ее? Они бежали — что может быть важнее?
И он не поймал ее. Облако заволокло луну. Роса стала липкой и неприятной, пугающей. Вкус вина во рту каким-то образом стал металлическим, с кисловатым привкусом. Произошла какая-то метаморфоза, ощущение того, что ей предначертано, что она должна ждать.
И где же тогда был он, ее суженый, ее темный жених? На каких улицах, на каких темных дорогах, выжидая снаружи в придорожном мраке, в то время как внутри пустой звон коктейльной болтовни поделил мир на аккуратные и рациональные части? Какие холодные ветры исходили от него? Сколько упаковок динамита в его потертом рюкзаке? Кто знает, как его звали, когда ей было шестнадцать? Как давно появился он на свет? Где был его дом? Какая мать держала его у своей груди? Надин была уверена лишь в одном: он был сиротой, как и она, и его час еще пробьет. Он ходил в основном по еще не проторенным дорогам, в то время как она ступила на те же дороги лишь одной ногой. Точка пересечения, в которой они встретятся, далеко впереди. Он американец, она знала это, мужчина, который будет любить молоко и яблочный пирог, мужчина, которому будет нравиться льняная скатерть в красную клетку. Его дом — Америка, его пути — тайные, эти шоссе скрыты, это подземные дороги, где указатели написаны от руки. Он был другим человеком, другой особью, особым случаем, темным человеком, Странствующим Хлыщом, и его стоптанные каблуки мерно отстукивали по благоухающим свежестью путям летней ночи.
Кто ведает, когда придет ее суженый?
Она ждала его, нетронутый сосуд. В шестнадцать она чуть не пала, и снова в колледже. Оба они ушли, сердитые и смущенные, таким был и Ларри сейчас, ощущающий эту раздвоенность внутри нее, чувствующий, что впереди у нее некий предопределенный, мистический путь пересечения.
Боулдер — то место, где соединяются дороги.
Час близок. Он звал, велел ей прийти.
После окончания колледжа она похоронила себя в работе, снимала на паях дом с еще двумя девушками. Какими двумя девушками? Ну, они приходили и уходили. И только Надин оставалась, и она нравилась молодым мужчинам, которых приводили ее часто меняющиеся подруги по жилью, но у нее самой никогда не было молодого мужчины. Она предполагала, что они судачили о ней, называли ее девой в ожидании, возможно, даже подумывали, что она чрезвычайно осмотрительная лесбиянка. Но это было неправдой. Просто она была -