Осторожно раздвинув шторы, Гарольд осмотрел тихую улицу. Глядя на гряду Флатирон, он спокойно думал о том, насколько близок он был к тому, чтобы пойти напролом — просто вытащить «пушку» 38-го калибра и попытаться уложить всех четверых. Тогда пришел бы конец их лицемерному Организационному комитету. Если бы он покончил с ними, необходимого кворума не оказалось бы.
Но в следующий момент истонченная нить здравомыслия, вместо того чтобы порваться, удержала его. Он смог оторваться от револьвера и пожать предательскую руку хвастуна. Как такое могло случиться, он никогда не поймет, но слава Богу, что случилось именно так. Отличительной чертой гения является способность все вытерпеть — точно так же он намерен поступать и впредь.
Гарольда клонило в сон, позади был долгий, насыщенный событиями день. Гарольд выключил две из трех газовых ламп и взял последнюю, чтобы перенести ее в спальню. Проходя через кухню, он вдруг встал как вкопанный. Дверь в подвал была открыта. Гарольд, высоко подняв лампу, спустился на три ступеньки. Страх заполонил его сердце, вытеснив оттуда недавнее спокойствие.
— Кто там? — крикнул он. Никакого ответа. Он видел игру «Настольный хоккей». Плакаты. В дальнем углу веселой шеренгой стояли крокетные молотки. Он спустился еще на три ступеньки. — Есть здесь кто-нибудь?
Никого. Он не чувствовал ничьего присутствия. Но это не умерило его страх. Он прошел весь остаток пути вниз по ступенькам, высоко держа лампу над головой; комнату пересекла его чудовищная тень, огромная и черная, как обезьяна с улицы Морг.
Было ли что-то там на полу? Да. Было. Обойдя игрушечный автотрек, Гарольд подошел к тому месту под окном, где спустилась Франни. На полу был просыпан светло-коричневый песок. Гарольд опустил лампу. В песке четко, как отпечаток пальца, был виден след то ли кроссовки, то ли теннисной туфли… узор не вафлеобразный, не зигзагообразный, просто круги и линии. Гарольд долго смотрел на него, запечатлевая в памяти, а затем, пнув ногой, превратил след в легкое облачко. Свет лампы освещал его лицо, как у ожившей восковой фигуры.
— Ты заплатишь! — процедил сквозь зубы Гарольд. — Кто бы ты ни был, ты заплатишь! Да, заплатишь! Да, заплатишь!
Он поднялся по ступенькам и обошел весь дом, пытаясь отыскать другие признаки вторжения. Но ничего не нашел. Поиски он закончил в гостиной, сон его как рукой сняло. Он уже было пришел в выводу, что кто-то — возможно, ребенок — забрался к нему из любопытства, как вдруг в его мозгу, подобно ракете в полуночном небе, вспыхнула мысль: ГРОССБУХ! Мотив вторжения был настолько очевиден, настолько ужасен! Как же он едва не упустил его? Он подбежал к камину, отодвинул камень и вытащил ГРОССБУХ. Впервые до него дошло, насколько тот опасен. Если кто-то найдет его, всему конец. Кому, как не ему, знать об этом?
Но разве не началось все из-за дневника Франни?
ГРОССБУХ. Отпечаток ноги. Означал ли последний, что первый был найден? Конечно, Нет. Но как в этом убедиться? Такого способа не было, такова была чистейшая, дьявольская истина этого.
Положив камень на место, он унес ГРОССБУХ в спальню и положил под подушку рядом с револьвером «Смит-Вессон», думая о том, что дневник следует сжечь, и зная, что он никогда не сможет сделать этого. В этой обложке было самое лучшее, что он написал в своей жизни, единственное сочинение, явившееся результатом его веры и личного побуждения.
Лежа без сна, он неутомимо перебирал в уме возможные места для тайника. Под незакрепленной доской? В глубине кладовой? А может быть, воспользоваться древним, как мир, трюком и поставить его на одну из книжных полок — просто еще один том среди многих других томов, с одной стороны подшивки «Ридерз дайджест», а с другой «Истинная женщина»? Нет — это было бы слишком смело; он никогда не сможет спокойно покидать дом. А как насчет депозитного хранилища в банке? Нет, тоже не подойдет — дневник должен быть с ним всегда.
Наконец веки Гарольда отяжелели, и в его сознании, освобождаемом наступающим сном, всплыла неясная мысль: «Это нужно спрятать… эта вещь… если бы Франни получше спрятала свой… если бы я не прочитал, что она в действительности думает обо мне… ее лицемерие… если бы она…»