Не сговариваясь, мы побежали к ближайшей дугообразной лестнице, что вела на террасу. Ступени были широкими и невысокими, рядом с лестницей тянулся пандус с хромированными перилами.
На террасе никого не оказалось. На светло-серой поверхности валялся мелкий сор, стеклянные двери нараспашку, в глубине этажа полумрак и неизвестность. Если за нами и следил человек, то передвигался он с потрясающей скоростью и без единого звука.
— Наверное, кошка, — заключил я. — Ладно, зайдем внутрь, поглядим, как там и что.
Через распахнутые двери мы проникли в небольшой вестибюль с прогнившими от сырости диванами и креслами. В кадках давным-давно засохли и рассыпались в труху кусты или деревца, за стойкой когда-то сидел, надо полагать, консьерж. Стол у консьержа был пустой, с белой гладкой поверхностью. Представилось, как раньше по этой поверхности бегали светящиеся знаки. Лифт соседствовал, как это обычно бывает, с лестничной площадкой. Всюду налипла сочащаяся влагой желто-зеленая плесень, в углах помещения она почернела.
Мы прогулялись мимо лифта и стойки, остановились перед дверью, на вид деревянной. Я толкнул ее дулом автомата, она тихо открылась.
За дверью находилась квартира с просторной гостиной, двумя спальнями, кухней и ванной. Здесь тоже все отсырело, покрылось вездесущей плесенью, которая кое-где висела целыми бородами. На кухне валялись разбитые тарелки, электрическая плита перевернута, на полу скопилась вода, попадающая через разбитое окно.
Неожиданно я увидел на столе прямоугольный прибор, напоминающий радио. Он полностью вышел из строя, зарос плесенью и проржавел, считай, насквозь, но у меня возникла идея послушать эфир. Что если мы услышим передачу, которая прояснит до невозможности туманную ситуацию? В мусоровозе никакого радио нет.
— Витька, у нас среди не-хлама есть радио?
— Рация только.
— Какой радиус действия?
— Три-четыре километра.
— Маловато. — Я указал на “радио”. — Сможешь это отремонтировать?
Витька достал из кармана складную отвертку, выковырнул заднюю крышку, брезгливо потряс руками — к пальцам прилипли лохмотья плесени.
— Не-е. Смотри, во что микросхемы превратились.
— А если мы найдем радио получше?
— Тогда можно попробовать. Но придется пошарится по местным хатам.
— Задержимся на ночь и завтра поищем. Не против? Если… — Я запнулся. — Если это параллельный мир, то спешить нам некуда. Той страны, из которой я прибыл, нет на карте, на мусоровозе не доедешь. Надо привыкать жить в Поганом поле… Возможно, среди Отщепенцев.
На ночь разбили лагерь на окраине, посреди обширного открытого пространства, поблизости от еще одного кратера, поменьше. На его дне скопилась вода, но грязная, мутная и негодная для купания. Подобных кратеров в округе насчитывалось четыре штуки разного размера. Я подозревал, что их больше.
Апгрейд упрямо молчал, и я плюнул на осторожность. Пусть радиация, мы все равно уже должны ею пропитаться с ног до головы. Зато видно вокруг хорошо, а к нам трудно подкрасться.
Витька был недоволен, что расположились мы на цементном покрытии, а не на рыхлой земле, которую можно копать — к примеру, вырыть ямку для очага или отходов. Но я отказался уезжать ближе к лесу, откуда может выскочить какая-нибудь чупакабра. Если на нас навалится легион Уродов, открытая местность не особо поможет, но отдыхать вдали от зловещих заброшенных зданий и темных лесных чащ комфортнее чисто психологически.
Мы воздвигли палатку, вбив черенки в щели между цементной плиткой, развесили гирлянды, электрическую цепь подключили к чудо-батарее Решетникова. Расставили складные стулья, уселись и наблюдали, как постепенно темнеет, как высыпают первые звезды и над изломанной линией горизонта поднимается молодая луна. Задул и вскоре стих легкий ветерок, принесший вечернюю свежесть.
Некоторое время молчали, думая каждый о своем. Наконец Витька спросил:
— Слушай, Олесь, если ты из другого мира, то с кем я тогда дружил все это время? С кем мы… э-э-э… лут собирали?
— С другим человеком.
— Получается, он меня тоже бросил?
— Не “тоже”, не накручивай, — набычился я. — Я тебя не бросал. А моего предшественника, скорее всего, схватили и отправили на каторгу.
“Или расстреляли в темном уголке”, — подумал я, но не стал высказываться.
Витька помрачнел, насупился, засопел.
— Что? — буркнул я. — Загорелось его спасать?