Покинули Воронеж утром.
Ворошилов — у окна, в салоне. Затаив дыхание глядит вниз на заснеженный лед, прикидывает высоту; до пяти-шести сажен, загудишь — и костей не соберешь. Слышно, скрипит, прогибается, залатанный на живую нитку пролет моста. Зажмурился, чуя всем нутром опасное место; так и кажется, ноги уходят куда-то в пустоту. Дамские нервы, передохнул он, едва вагон выгребся к берегу. Тянулся взглядом; за поворотом не видать, что делается позади. Отходя душой, шевельнул отерпшими плечами; случись беда, поезд бы тряхнуло…
Почувствовал кого-то за спиной. Нарочно не оборачивался. Не Орловский и не Мацилецкий; их ждет. По дыханию, не они. Локатош? Пархоменко? Гадал, не желая отзываться первым. Скорее Пархоменко — ощущал спиной некую глыбу. Нет, Сашка бы не молчал… Силком сдерживался, не пугнуть бы молчальника. Помалу доходило, никто из ближних не осмелился бы вот так играть с ним в прятки…
А не Щаденко? Ощутил прилив неприязни — скоро же донецкий хохол приноровился к новой роли. Кое-что скопилось сказать ему. Все его люди и сам измотались в Воронеже; он же за трое суток палец о палец не стукнул, сиднем просидел в поезде командюжа. Не у Сталина и не у Егорова; возле оперативников. Знал бы Сталин, живо выпроводил его оттуда, как это он делал в Царицыне…
Лопнуло терпение. Крутнулся на высоком наборном каблуке. Егоров! Как ни в чем не бывало тоже глядит в окно и тоже прислушивается.
— Кажется, пронесло…
— Черт его знает! — Ворошилов, огорошенный, невольно перечил себе: хотелось поддержать командующего, но норов, проклятый, так и пер наружу: — Наш-то поезд… считайте, пассажирский. А вагоны с тяжестью? На соплях пролет держится. Загудит в Дон эшелон со снарядами да патронами.
Светлые брови Егорова, гнутые крутыми надбровьями, сошлись у тонкой глубокой переносицы.
— Пройдут. «Железнодорожник» ваш не загудел…
Длинные сильные пальцы командующего уверенно расстегивали крючки овчинной бекеши, крытой черным сукном, с белой цигейковой опушкой; без спросу, по-хозяйски опустился на его, Ворошилова, место; табурет взвизгнул под необычной тяжестью. Притянул развернутую по столу, будто скатерть, карту. Нет, это не тот Егоров, какой входил — тоже без стука! — в салон к Сталину. Напрасно тешил себя; со Сталиным у них — свое, а с ним, Ворошиловым, — совсем иное. Забываться не надо.
Подтащил и себе табуретку; по взгляду определил, что командующего занимает район Харькова. Нарочно отвлек, желая обратить внимание на зону действия Конного корпуса.
— Товарищ Егоров, введите в курс дела… куда бьет сейчас Конкорпус?
— Вы хотите спросить… где нам найти Буденного? Найдем. Куда ему деться от железной дороги Касторная — Новый Оскол.
По лицу заметно, гложет Егорова задержка наступательной операции 13-й армии; затопталась пехота, как было и у Курска, в полусотне верст от Харькова: Сталин вчера делился полученными сведениями из Серпухова. А что привело командующего к ним в вагон? И почему молчит? Может, ждет, покуда подойдут штабисты, Мацилецкий с помощниками? Так вроде нет нужды, боезадачу поставит на заседании Реввоенсовета.
Ввалились штабисты всей гурьбой. Не ходят в одиночку, будто их повязали. Жмутся к Мацилецкому; прослышали, что того прочат на высокий пост. Ворошилов с сомнением косится на углубленного в карту командюжа: поддержит ли? Не чинил бы преград. Сталин может уступить, не дрогнуть, а просто уступить авторитету. Почему-то в голову пришло: а не явился ли командующий приглядеться к Мацилецкому?
— Сергей Константинович… все не вышли на Конный корпус? — спросил, зная и сам, связи нет; полагался на сообразительность штабиста.
Мацилецкий недоуменно вздернул худые плечи — докладывал ведь утром, перед отправкой из Воронежа. Что-то прояснилось в его взгляде, усталом от многосуточного сидения в аппаратной вокзала.
— Да, связи с Буденным все нет, Климент Ефремович… Тут еще новость… У станции Латной, перед Касторной, тоже взорван мост.
Егоров поднял голову. Глядел на толпившихся у двери, отходя от своих мыслей.
— У Латной, говорите?.. Да, с мостами этими… Хватим еще…
Все утро Егоров провел в их вагоне. Позавтракали вместе; наверно, все-таки командующий присматривался, и не только к Мацилецкому…
Почти сутки ожидали завершения ремонтных работ на мосту у крохотной станции Латная. В Касторную прибыли на рассвете. И тут задержка — в тридцати верстах взорван мост.
Долгому терпению Сталина пришел конец. Безвылазно сидел в салоне, посасывая носогрейку, с головой зарылся в бумагах; тут — на́ тебе — сорвался, побывал у злосчастного моста. Дал разгон начальству саперной роты, сонно копошившейся у сваленного пролета. Бурчал себе под вислый нос что-то по-грузински.