Сушняку в костерок подбрасывал Щаденко, тенью скользивший за ним по давней царицынской привычке:
— С месяц, как занята местность… А работы начались вот-вот. Не ваш поезд, Иосиф Виссарионович, неизвестно… когда бы еще и зашевелились.
За речкой, по другую сторону моста, пыхтела «кукушка»; у открытой площадки копошились люди — что-то подвезли. Сталин недовольно покосился на Щаденко; привлеченный паровозом под парами, не удосужился произнести просившихся наружу резких слов. Повернулся к Егорову, стоявшему у самого края уцелевшего пролета.
— Двинемся в Старый Оскол на паровозе…
Глядя на металлические ребра обвалившейся фермы, Егоров согласно кивал. Ворошилову понятен их бессловесный разговор: помыслами оба в Харькове, на главном направлении. А они тут топчутся уже две недели, у Воронежа, воюют с железнодорожниками и местными властями, часами, а то и сутками торчат у каждого паршивого мостика. Рвали отступающие шкуринцы да мамантовцы; славно поработали подрывники…
Шли гуськом по льду, тропочкой, слабо пробитой в глубоком снегу. Первым вызвался Пархоменко; пройдет такая глыбища — бояться всем нечего, кроме, может, командюжа; тоже мужичище не обделен. Далеко виднелась кожаная тужурка; за ним косолапо ступал Сталин, то и дело выпутывая ноги из длинных, терзаемых ветром пол шинели. Ворошилов угодил вслед за Егоровым, не поспевал за его просторным шагом. Шествие замыкал Щаденко.
Не успела улечься зима, с морозами, снежными заносами, подкралась оттепель. Явление не редкостное на Верхнем Дону. К вечеру потянуло с теплого степного края; свинцово-серое небо, подпаленное заходным блеклым солнцем, у самой кромки обуглилось, подернулось пеплом. Забелели с левой руки дальние бугры, оттеняемые мохнатыми, аспидно-багровыми тучами; заворочалось, закипело над головой. Ожило небо. Ноздри ловили сладимые теплые струи, отбиваемые ожившей полынью…
Орловский стоял у бровки перрона. Шевеля ноздрями, оглядывал сквозь очки взлохмаченное потемневшее небо, городок, приземистый вокзал. Новый Оскол расположением и зданиями напомнил ему большую горную деревню. Кутаясь в овчинный полушубок, вбирал худую шею в поднятый ворот. С утра почувствовал озноб, ломало все тело. Выпил порошок; Локатош, криво усмехаясь, махнул на удалившегося из купе лазаретного доктора, старичка в длинной, не по росту, шинели, плеснул в граненый стакан из неприкосновенного запаса. Поспал днем под стук колес; не знает уж, какому богу молиться, — отпустило. В конце концов, и спирт — медицинский. Осталось слабое недомогание, кружение в голове.
С полчаса, как подкатили в Новый Оскол. Тут уже ждал вестовой с запиской от Ворошилова — не срываться с места. Вызнал у конника-вестового о пропавших два дня назад из Касторной; оказывается, вчера вечером их подхватили на этой станции теплые сани, набитые сеном, с полуэскадроном охраны и умчали в какое-то село Велико-Михайловку — в штаб Конного корпуса. Недалеко, верст до двадцати от железной дороги.
— Командиры прибудут вот-вот, — упредил вестовой, безусый, скуластый парень, с голубыми яркими глазами, в бурке, кубанке и с алым башлыком.
— Давно в коннице? — попытался Орловский завести разговор.
Конник выявил гордый, до обидного независимый норов; по его, все, что следовало, он доложил, остальное некасаемо. Ответил взглядом, кривя обветренные мальчишеские губы, воюем, мол, и тут же отошел.
Усмирив досаду, Орловский вскоре позабыл о норовистом парне, вернулся думками к нелегкой доле своего «патрона», как он называл про себя Ворошилова. Давно связал свою судьбу с этим человеком, еще в тяжкие дни отступления из донецких степей на Царицын; жаркое позапрошлогоднее лето в междуречье Дона и Волги, мытарства по войсковым частям, бессонные ночи у карт, вымучивание приказов, каких-то деловых бумаг сплотили их, можно сказать, слепили воедино, водой не разольешь — только рубать. Посмеялся как-то Сашка Пархоменко за обеденным столом при всех; сам Ворошилов только хмыкнул.
Доля у Ворошилова в самом деле нелегкая. Кидает его из края в край, как щепку, некая сила, заставляет делать то, к чему, может быть, не лежит и душа; всяко сопротивляется, чем и вызывает у вышестоящих неудовольствие. И посты немалые — командарм (трижды!), нарком во временном правительстве Украины. Подолгу не задерживается. Виною тому — успешное продвижение Деникина, захват Украины. Это внешняя сторона, произносимая вслух, но он-то, Орловский, видит и скрытую…