Есть причина. О ней никто не смеет и заикнуться, хотя знают все близкие. Непокладистый характер, горячность… Сказывается недостаток образования; собственноручно заполняет в анкетах: «домашнее». А что это? Даже не церковноприходское. Горько бравирует рабочими мозолями, голодным и голоштанным детством. А его, адъютанта, секретаря, вроде бы попрекает: мол, довелось тебе поучиться…
Малограмотность пугает его, терзает самолюбие. Вырывая у сна время, ночами, хватается за книжку; читает все кряду, без системы, что попадется под руку. Екатерина Давыдовна, с гимназией, донимает, тычет как слепого котенка: познавай русскую художественную литературу. На той почве у них случаются раздоры. Взорвется — кричать не смеет на жену — и исчезает на позиции…
«Липецкое сидение» далось ему трудно. Из наркома и командарма… в начдивы! Виски побелели гуще, да складка меж разлатыми бровями сомкнулась наглухо. Перетерпел. Расформирование дивизии воспринял как обиду; не понял сперва и новое назначение. Все рвался на провод — Сталина. И не напрасно. Встреча в Воронеже поставила все на ноги. Отошел душой, посветлел лицом.
Не делился Ворошилов сокровенным; так, какие-то обрывки, случайно оброненные фразы, а больше его, адъютанта, догадки. Сталину нужна сальская конница, нужна как военная сила; боевые успехи ее были бы связаны с его именем. А на что же и опираться авторитету в военных верхах? О «нужде» и обмолвился вскользь Ворошилов Мацилецкому. Силы как таковой покуда нет. Мыслится сформировать две новые дивизии. Три есть. Армия пятидивизионного состава. Пятнадцать — восемнадцать тысяч сабель — это уже с и л а. Но ее еще надо собрать. А кто соберет? Да, Ворошилов. Сталин верит ему, надеется…
Есть момент деликатного свойства. Никто из них, ни сам Сталин, ни Ворошилов, близко не знают комкора Буденного. Что за человек? Под Царицыном эту конницу водил другой; своим именем тот затмевал всех своих подчиненных. Буденный возглавил обе кавдивизии, 4-ю и 6-ю, сведенные в корпус, позже, в начале этого лета. По слухам, покладистый, чувствует крепкую руку вышестоящего начальника. Сведения такие — от Щаденко; вот кто знает сальскую конницу, третий месяц при конкорпусе. Ворошилову надлежит еще о в л а д е т ь ею…
Что-то не по себе Орловскому. Вроде нет и видимой причины. Толком не сообразит, откуда такое. Может, что в поезде? Или тут уже, на перроне? Натолкнулся взглядом на конника-вестового в черной бурке. Стоит каменно у двери из здания вокзала. Да! Буденновец! Если все такие в коннице, тяжеловато придется…
Орловский вовремя догадался, чего торчит конник у выхода на перрон. Поспешил. Увидал Сталина, в мохнатой, желтого собачьего меха шапке; за ним появился Щаденко в своем островерхом шлеме. Повалили овчинные папахи, серые и темные; среди шинелей и полушубков блеснула кожаная тужурка Сашки. С удивлением обнаружил в серой массе женщину в черном длиннополом пальто, закутанную в большой пуховый платок. За спинами не разглядит своего «патрона»; все искал возле Сталина. Нет, во-он, трясет руку тому типу в бурке, вестовому — благодарит за службу.
Во все глаза выискивает Орловский предмет своего вожделенного интереса. В компактной массе, серошинельной, овчинной, добрая половина незнакомых лиц. Кто где — не знает. Смутно припоминая, ищет усы и степные скулы. Да, вот!.. Протягивая руку, с умыслом назвался; в ответ получил: «Городовиков». Протирал смущенно носовым платком запотевшие очки; голос Пархоменко заставил обернуться.
— А это… наш грамотей… Книжки нам по ночам всякие читает… Первейший помощник Клима Ефремовича… по всяким делам. А приказы сочиняет, бисова душа… спасу нэма.
Рядом — невысокий человек в двубортной, офицерского покроя шинели, с крупными пуговицами, обтянутыми зеленым сукном, в черной красноверхой папахе, мятой поверху; ремни накрест, при наганной кобуре, новехонькой, желто-бурой кожи, и при дорогой шашке в отделанных серебром ножнах.
Вот они, те самые степные скулы и усы. Теперь вспомнил. Где только встречались, в Абганерове, Гнилоаксайской? Попробуй восстанови в памяти знойное царицынское лето! И время прошло, и людей перебывало перед глазами. Интересно, получили они с Думенко орденские знаки? Сочинял лично представление в Реввоенсовет Республики; Ворошилов без единой помарки подписал. Это было в 18-м, в начале осени, в самый разгар боев. Тогда уже конница Думенко — еще бригада — гремела по Царицынскому фронту. Вспомнил! Шашка-то у Буденного… именная. Отделана серебром. Им же, комбригу и ему, помощнику, от Реввоенсовета в те дни вручили именное холодное оружие.