Ладонь у конника жесткая, костистая. Осанистый, подобран весь; чувствовалось, ноги кривые под длинными полами шинели. Истовый кавалерист. Смутил неожиданно мягкий взгляд блескучих, цвета нефти, глаз; не поверил сразу несоответствию с лицом — суровым, с выпиравшими резко скулами, носом и раздвоенным подбородком. Роскошные темные усы сглаживали весь облик. Но глаза — странно — застенчивые, не ошибся. Воспринял как добрый знак. Руку жал с чувством и улыбался как старому знакомому.
Насмешливый, с вечной доброй издевкой во взгляде и в голосе, Пархоменко и тут выставился:
— Не ластись, Орловский… Все одно кончилась твоя котовская жисть, лежать на завалинке… Та лизать… Чтению твому крышка. С нончева будем воевать. Коня хочь за чомбур держал? От то!
Слова не молвил Буденный, кивал по-доброму и, кажись, вовсе не слышал болтовню донбассца. Рядом с ним, у плеча, стояла закутанная в пуховый платок женщина — несомненно, жена; крупные живые глаза ее посмеивались…
Подошел Ворошилов. Ему, адъютанту, руку не подал; вместо приветствия мигнул, как это он всегда делал на чужих людях.
— Семен Михайлович, ты мне этого казачка, кубанца, вдели… По душе самостоятельные.
— Воля ваша, Климент Ефремович, — заметно, Буденный выправился; повернулся к подошедшему вестовому в бурке: — Петро, от сегодняшнего поступаешь в распоряжение товарища Ворошилова.
Видно, конника не обрадовало распоряжение; так нежданно-негаданно оно меняло весь его устоявшийся уклад боевой жизни. Пархоменко по-отечески положил ему тяжелую руку на плечо, легонько встряхнул:
— Не журись, хлопец… Жисть вона кажный божий день, хочь шо… та выкинет. Не дамо в обиду.
Гурьбой повалили к поезду командюжа.
Совместное заседание Реввоенсоветов фронта и армии открылось утром, в вагоне-салоне командюжа.
Само собой получилось, Орловский оказался за столом ближе к Егорову, с чистым блокнотом. Обмолвился Сталин: Реввоенсовету Конной понадобится-де постоянный секретарь. Ворошилов тут же выставил его, адъютанта. Итак, один штатный работник до официального утверждения появился. По взглядам «липецких сидельцев» Орловский видел: начало положено удачное.
— Лиха беда… начало!
Подал голос Пархоменко, умостившийся в кресле неподалеку. Не хотелось встречаться взглядом с расплывшейся в ухмылке физиономией; поддевает, как обычно, тоже доволен.
Вышла заминка, малоприметная, бессловесная. Орловский, как и все, ожидал, что откроет заседание Сталин; удивился, почему он отодвигается от стола к окну. Уловил кивок к командюжу.
Егоров поднялся. Всем бросилось в глаза, что командующий фронтом могуч сложением. Кажется, ему тесно в салоне, набитом людьми. Потягаться с ним может только Сашка.
Молчание затягивалось. Егоров приглаживал на макушке волосы. Жест невольный, оставшийся, наверно, от детства, и выражал явное смущение. Именно мальчишеский этот жест и смущение как-то сразу расположили к себе Орловского. Покорила еще улыбка; полный рот крупных, плотных зубов, чуть желтоватых от курева, высветлил широкое белявое лицо, придал ему простоту и доступность.
— Тут послышалось… лиха беда — начало. Мудрость мужицкая. Спорить с ней не стану. И все же… не все начинания… беда, Мы рискнули. Создаем воинскую часть, каковой еще не было… ни у нас, ни у белых. Конную армию.
Переждал короткое время; заученно, большими пальцами согнал за спину складки суконной защитной рубахи под офицерским ремнем. И следа не осталось от смущения. Да и было ли оно?..
— Конная армия… подвижная группа войск. Создается она для решения оперативно-стратегической задачи по разгрому Деникина. В чем заключается эта задача? Стремительным ударом через Донбасс на Таганрог расчленить по шву, стыку Донскую и Добровольческую армии белых и во взаимодействии с Восьмой и Тринадцатой разгромить их. Из этого и следует исходить… практически решать вопросы организации боевых частей и соединений, армейского аппарата и тыловых органов.
Конники внимали с открытыми ртами. Их десятка полтора, командиры, штабисты, политработники; сбились плотной кучей, не отдерешь. Народ все отпетый, обветренный до черноты; обожженные морозом губы и веки пылают огнем — видать, из седел не слазят. Своих, «липецких сидельцев», невыгодно отличает затхлая бледность, вялое выражение лиц. Что значит — конница! И человек другой…
Записывать Орловский не успевал, перескакивал с пятого на десятое. Лезло всякое в башку, захлебывался от впечатлений. Притягивали Сталин и Егоров; чувствовал, взаимоотношения сложные. Пытался постичь. Слыхал стороной, от Мацилецкого: Сталин держит командюжа в руках. Да, держит. Умеючи, кажется, даже бережно. Но это… кажется. Прорываются какие-то мелкие черточки… Не у Сталина — Егорова. Во взгляде, в лице; порою опалит горькая складка в уголках рта; наметится больной излом брови…