— Ворошилов и Щаденко правы… Вводить в Реввоенсовет армии четвертого не следует. Я ничего не могу сказать отрицательного о товарище Кивгеле. Просто в силу ранее обговоренного штата… Авксентия Александровича мы используем на другой работе.
Три голоса против двух. Орловский покосился на Сталина; сидел как ни в чем не бывало — голосование есть голосование. Егоров молча указал пальцем в блокнот.
Остался последний на сегодня разговор.
Взгляды всех сошлись на Погребове. С тех пор как поступило телеграфное распоряжение о переименовании корпуса в армию, он исполнял обязанности наштарма; человек надеялся, наверняка ждал назначения. И переступал порог салона утром еще с легкой душой — рьяно выступал, весело перемигивался с сослуживцами. Тревогу заронил в него неизвестный ему человек, член Реввоенсовета армии, о котором он только слышал.
О начальнике штаба армии командюж объявил сидя, вялым голосом, как о рядовом деле. Неожиданностью, может, было для самого Погребова, скорее запоздалым предчувствием. Орловский сцепил худые кисти рук. Жалко выглядел штабист, похоже, как в воду опущенный; куда девалась и фартовость, с какой он ступил вчера на перрон новооскольского вокзала. Сталин набивал трубку; казалось, и не прислушивался к словам Егорова. Для него этого вопроса не было. Ворошилов сидел уверенно, с демонстративным сочувствием посматривал на Погребова.
— Думаю, двух мнений быть не должно. Штабную работу в корпусе, а отныне в армии, нужно подымать. Товарищ Погребов не справляется со своими обязанностями. Имею в виду его дурную манеру замалчивать в донесениях неудачи корпуса и раздувать «победы и одоления», что дезориентирует оперативное управление штаба фронта. Кроме того… у него серьезный недостаток… Пить на службе, находиться в штабе во время работы в нетрезвом виде… граничит с преступлением. Такое всегда дорого обходится на позиции. Кто скажет? Вы, товарищ Буденный…
Видно было всем, что командарму нелегко говорить. Мнение у него есть о своем начальнике штаба, пусть иное, расходится с другими, но он его оставляет за собой.
— По службе к Погребову никаких почти… неудовольствий нету… А что пьет… изредка… так это вроде работе не мешает. Держу его в руках.
— Мацилецкого знаете?
— Лично увидал вот… Слыхал под Царицыном еще.
— Реввоенсовет фронта предлагает товарища Мацилецкого на пост начальника штаба Конной армии. Ворошилов и Щаденко его знают… Надеемся, вы с ним сойдетесь…
Орловский увидал, как Сашка, осклабившись, ткнул по своей привычке кулаком в бок зардевшегося Мацилецкого…
Едва добрался Орловский до купе. Упал на желанную полку не раздеваясь. Сил нет шевельнуть рукой, распоясаться. Стоят где-то под Харьковом. Утром догнали сведения: корпус изрубил тысячу мамантовцев, прорвавшихся в тыл; генерал Мамантов убежал незадолго до захвата своего штаба.
В усталом мозгу — лица, лица… Рябит от слов на бумаге; ощущает боль в правой кисти. Нет, спать нельзя. Нынче последнее заседание в присутствии командюжа. Было уже сколько? Четыре? Пять? Заседания не совсем нравятся. Много говорильни; с деловых вопросов часто сбиваются на отвлеченные предметы, задерживают бесконечные прения.
Завтра Пархоменко вместе с Буденным едут на фронт. Должность у Сашки определилась — особый уполномоченный Реввоенсовета; по штатам таковой не значится, позаимствовали «единицу» у командарма — одну из порученцев. Сталин возвращается в Серпухов; с ним отбывает в качестве уполномоченного Реввоенсовета Конной бывший комиссар 61-й дивизии Штитман; будет следить за доставкой в армию обмундирования и технического имущества. Егоров ждет взятия Харькова; поезд его тронется туда…
Нет-нет, не засыпать. Последнее заседание. Господи, поменьше бы говорили!.. Командюж поставит боевую задачу Конной. Он, Орловский, уже не адъютант… секретарь Реввоенсовета армии… Должность что-то не по душе — заест писанина. Какая темень за окном. А сколько время? В двадцать два — начало заседания. Напишет приказ. Первый приказ по армии…
Нынче за завтраком поближе присмотрелся к командарму. Все острое, выпирающее в лице, степном, заматерелом, ушло на задний план. Проглянул человек. Первое впечатление, там, на вокзале в Новом Осколе, не обмануло — мягкий, податливый. Далеко не партизан, о чем упорные слухи; напротив, солдатчины в нем хоть отбавляй, въелось за полтора десятка лет царской службы. Конем, сбруей за версту несет.
Обошелся с ним Сталин по-иному, чем с Ворошиловым. Допустил не ближе, как на вытянутую руку, — не вел один на один бесед, разговаривал на людях, как со всеми, ровно, требовательно, без панибратства и без тени покровительства. Где-то подхватил Пархоменко: мол, Сталин отчитал конника за какой-то инцидент с Пятаковым, членом Реввоенсовета 13-й армии. До плети как бы чуть не дошло… Если правда… мягкость обманчива. А там черт знает, Сашка мог подцепить и слух…