Затопали сапожищами.
— Серега!.. Дрыхнешь, бумажная душа!..
Легок на помине. Ввалился, вытеснил весь теплый воздух из тесного купе. От кожаной одежды его несет слякотью и табачным дымом… Дым этот! Сталин под боком чисто закоптил своей носогрейкой.
— Вставай, вставай, — бухал Пархоменко, усаживаясь напротив; что-то раскладывал на столике, по запаху слышно — колбасу. — Повечеряем хоть по-людски… Скоро опять засядем… До третьих кочетов уж будем…
От этого не отвяжешься, из гроба подымет. Ламповый свет резанул по глазам.
— На́ свои очи… и притуляйся до стола. Не спишь же, Серега! — повысил он голос. — Локатош послал до тебе… повечерять…
Спустил ноги; моргая, встряхнул тяжелой головой.
— Чего встряхиваешь, с похмелья?
Оседлав крючковатый тонкий нос круглыми очками, Орловский увидал раскрытую банку рыбных консервов, ломоть пшеничного хлеба, круг колбасы и бутылку. Чесночный запах разбудил желудок; не ел со всеми ни в своем салоне, ни в поезде командюжа — выбелял протоколы, чтобы успели нынче подписать члены Реввоенсовета Южфронта. Наверно, голодный и Сашка; мотается он последние сутки, составляет маршрутный эшелон с обмундированием и огнеприпасом — ночью выедут с командармом в части Конной.
— Ну, Серега, с тобой как вечерять!.. Сроду рожу скорчишь… Касторку чи шо примаешь? Ей-бо, всякому ты отобьешь охотку до горилки. Хочь дозу. Ночь шло тебе карябать!
«Доза» вроде помогла: в голове посветлело. «Патрон» строг в этом деле; в нем, адъютанте, ценит трезвость, качество в общем-то редкое в их военной среде. Сослуживцы, как Локатош, Пархоменко, добродушно подсмеиваются над ним, не переносящим сивушного духу, и в силу необходимости, в важном застолье, где нельзя отказать, пригубливал — пропускал, по-ихнему, — глоток. Разумеется, у каждого своя «доза».
— Большой ты, Орловский, став у нас человек, — закусив крепко, затеял Пархоменко. — Секретарь! Всема секретами Конной армии теперь владаешь. Ох, беляки зачнуть за тобою охоту! Бойся. Не меньш як эскадрон и не требуй охраны. Ага, точно кажу. Эскадрон або два.
— Да уж дивизию, — подыгрывал Орловский зубоскалу.
— Ну-ну, разохотился! Дивизию… А Семену Буденному воевать с кем? Их вон до гаду шло контры всякой.
— Телеграф принес весть… Слыхал?
— Яку?
— Под Валуйками корпус изрубил тысячу мамантовцев. В тыл к нам прорвались… Захватили наши и штаб Четвертого Донского корпуса. Сам Мамантов убежал за два часа до захвата.
— Жаль, поймать бы ублюдка, — с огорчением крякнул Пархоменко, разглядывая на свет ополовиненную посудину; раздумывал, плеснуть, нет ли? Отставил с сожалением.
Орловский хитро подмигнул; знал, донбассовец боится Ворошилова, а то мог бы пропустить еще «дозу».
— Да уж наливай…
— Тоби? — прижмурился Пархоменко, раскусив его издевку.
— Ну и… мне.
— Не, дзюцки! Мени… не треба. Тоби — перевод добру.
После еды на скорую руку, всухомятку, тем более с «дозой», курево склонило к серьезному разговору. Пархоменко, отвалившись к дощатой перегородке, задумчиво дымил; в такие минуты у него совсем пропадали хохлацкие словечки.
— И что нас ждет? Знать бы…
Вздох сослуживца, близкого человека, понятен Орловскому. Как бы они друг перед дружкой ни казаковали, ни строили воздушных замков, на душе у каждого смутно. Понимали, покровитель их, кому верят, за кем идут, с судьбой которого связывали и свои судьбы, даже жизни, не на коне; идут, собственно, с одним кнутом в совершенно неизвестную часть. Прошлое, царицынское, слишком давнее; может быть, там не осталось и памяти. Самого Буденного в лицо едва помнили. А что думать о войсках? Бойцы сменились дважды. Кто для них бывший командарм, коего они в глаза не зрили, в лучшем случае, слышали? Все одно что прошлогодний снег.
Прибудут на чужое, как бедные родственники. Кому нужны? Командарм произвел обнадеживающее впечатление; сработаться с ним можно. А командиры? Их там много; народ отчаянный, норовистый, не всякой руке подчиняется вроде неуча-пятилетка. Спробуй обуздай.
— Поеду вот… гляну на месте… Лично я объятий не жду.
— Дело военное. Можно и без объятий…