— Не скажи, парень. Приказами не всего достигают. Мы же все вот едем… Не подчиняться… приказывать! А там у самих немало таких… командиров. Народ… конники нравный, не забывай. Один Думенко оставил после себя… и гонору и спеси… Конница славная. Да. А слава, брат ты мой, штука сурьезная. Протяни руку до чужой…
— Слава… не женщина.
— Ага! Губа не дура!.. И не красуйся… что тебе слава не нужна. — Пархоменко встряхнулся. — По коням, Серега! Разобьем всю контру, новую жисть построим… И заживем…
Сырой ветер выдувал остатки чугунной тяжести из головы. Глубоко вдыхая, Орловский старался не отставать от длинноногого донбассовца. Чувствовал, как возвращаются к нему силы; теперь высидит за блокнотом еще ночь, надеется, последнюю. Сашка, перешагивая рельсы, подлезая под вагоны, что-то говорит со смешками…
Куда едут? Что ждет их? Напускает Сашка туману. Ему, Орловскому, в самом деле слава ни к чему. Не красуется. Просто трезво оценивает происходящие вокруг события и знает в них свою роль. Адъютантство ли, секретарство. Пусть зубоскалы посмеиваются, кидаются в огонь и в воду за славой, добывают ее теперь шашкой. Штыком — не удалось…
Поезд командюжа уже под парами. Весь горит огнями. Приятно обожгло Орловского: долго не засидятся. Салон битком. Сошлись все. От двери еще заметил, нет Сталина, ни за столом, ни возле окна; один Егоров, что-то пишет. Вывешена карта. Передний ряд заняли члены Реввоенсовета Конной армии; сидят рядком, все трое. Ворошилов с краю, поближе к окну. Покосился на него: нет, ничего осудительного за опоздание. Догадался, ждут Сталина. Придвинул стул к торцу стола — уже свое место, насиженное. Ворошил исписанные листы, лишь бы не встречаться с округлыми глазами Щаденко; как-то он сразу преобразился. Должность придала важности. Командарм сидит скованно, не шелохнется, не сводит завороженного взгляда с занятого командующего фронтом; богатая сабля — все-таки оказалась той самой, именной — между колен, повесил на эфес черную кисть. Ворошилов обрадовал будничным покоем: нога на ногу, руки сцеплены. Влез полностью в работу члена Реввоенсовета; видать, думками уже не в салоне, где-то далеко…
Егоров оторвался от писанины. Потемневшие от электрического света глаза с расширенными зрачками не видя уставились на командарма. Буденный, сидевший как раз против, через стол, шевельнулся, готовясь встать; сообразив, что его покуда не видят и ничего не требуют, от неловкости крякнул в кулак, разгладил усы. Шашку перенес на бок.
Уловил Орловский усмешку «патрона»; знает привычку — вот так едва заметно усмехаться своим мыслям; потом он может и вспомнить в разговоре, что его разобрало. Чаще какие-то слабости своих ближних; ему, адъютанту, интеллигенту, как все считают, доставалось больше всех: не так сел, не туда ступнул, не то сказал…
Вошел Сталин. В шинели, наглухо застегнутой на крючки, в своей рыжей собачьей ушанке; с холоду лицо его черное, а глаза, странно, белые, будто промерзшие до дна лужицы. Что делает северный холод с южным человеком. Разделся, развесил одежду у двери. Проходил, огибая сидевших конников. Все теперь конники. Чувствовалось, околела костлявая спина в ношеном кургузом френчике; мослоковатые плечи нахохленно торчали.
Командюж потянулся за указкой.
— Обрадую новостью, — поднявшись, объявил он, поглядывая на усаживавшегося члена Реввоенсовета фронта. — Штаб генерала Май-Маевского сегодня эвакуировался из Харькова. Теперь… сколько продержится Кутепов со своими «цветными»?..
— И еще… сведения… посвежее. — Сталин потирал уши. — Май-Маевский снят Деникиным с должности командующего Добровольческой армией. Назначен… барон Врангель.
— Врангель же в Царицыне?!
Не сдержал удивленного возгласа конник с русой пышной шевелюрой. Заметно, засмущался — зарделся маковым цветом. Начальник разведки корпуса, а ныне уже армии Иван Тюленев. Один среди конников, черных, обожженных морозом степняков, белолицый, с девичьим румянцем во всю щеку. Человек явно северный и по цвету, и по характеру; нравом не взрывной — ровный, добродушный и застенчивый. Кадровый драгун, как и командарм; оба в германскую отмечены георгиевскими крестами. Вскрылось тотчас: Сталин к разведчику благоволит.
— Иван Тюленев нэ потерял способности удивляться… Похвально для кадрового драгуна… георгиевского кавалера. Нэ в укор говорю. Разведчику… это чувство… излишнее.
Высветлившиеся было лица конников построжали. Известно, Сталин в разведке толк понимает; с царицынских времен держит ее в своих руках.
Егоров воспринял свежие сведения с заметным волнением.