— Вообще-то конвою штакора не мешало бы завтра к утру быть в Екатеринославе. Праздник же, Яков Александрович, святого Георгия Победоносца… День георгиевских кавалеров…
— Да, да… — быстро согласился Слащов, задетый подсказкой; ему, кавалеру орденов святого Георгия 3-й и 4-й степеней, не должно забывать о таком дне. — Всех кавалеров собрать в городе и привести в надлежащий вид. Завтра парад. Скачи!
Дубяго все же осмелился возразить:
— Вестовой Нечволодов с вечера на ногах…
Реденькие светлые брови комкора предостерегающе сдвинулись.
Утро над городом занималось мучительно долго. Сверху уже не сеяло промозглой слякотью; посвежевший ветер согнал за порожистый Днепр, в Северную Таврию, слезливые тучи, но небо оставалось все таким же глухим и беспросветным, будто солнце сменило обычный ход, уклонилось куда-то за хмурые приднепровские бугры.
Понуро вышагивал Слащов по пустынному перрону. На душе слякотно. Поторопился, надо бы переждать на последнем разъезде, пока стихнет по улицам стрельба, ободняет. Под колокольный перезвон, крики восторженной толпы и хлеб-соль старейшин куда приятнее войти в поверженный город. Не прочь и на белом коне, по давнему обычаю. Не тот случай. Регулярная армия бы, а то — Махно… Шайки бандитов, на них и пуль жалко, одно средство — веревка.
Из здания вокзала, сопровождаемый офицерами, вышел Дубяго. Переговаривался по прямому проводу с Одессой — штабом командующего группой войск Новороссии генерала Шиллинга. Вид понурый. Встал близко, едва не касаясь бурки, помалкивает, разгребая усики. Вроде лишних ушей и нет, что там еще?
— Сам Шиллинг отозвался? — спросил беспечно, хотя внутри весь напрягся, поддаваясь невольно состоянию наштакора.
— Шиллинга на месте не оказалось. К аппарату подошел Чернавин…
— И что?
— Войска Кутепова уже южнее Харькова, Яков Александрович…
Воздуху не хватило Слащову. Сапнул шумно, длинные костлявые пальцы зарылись в куньей опушке, отыскивая крючки у заходившего кадыка.
— Май-Маевский снят… Добровольческую армию принял барон Врангель.
— Врангель? Почему Врангель? А Кавказскую армию кому?
— Не могу знать…
Невольно вырвалось у Слащова; носил глубоко, втайне обиду на Ставку — держат на вторых, третьих ролях. Годами он моложе всех в генералитете Деникина. И что из того? Молодость не такой уж и недостаток. Причина в другом: никого нет за спиной, один как перст, никто не подаст голос в нужный момент, не выдвинет, не поддержит. За Врангелем — сила, и среди военных, и среди гражданских. Тот же генерал Драгомиров; войска свои, Киевскую группу, развеял по ветру, сидит теперь в Одессе, верно, ждет, на чем уплыть. Но сила за ним осталась, и немалая. Не его, Слащова, старый кавалерист будет поддерживать перед Деникиным, а Врангеля. Даром что барон…
Обогнув вокзал, вышли на площадь. У круглого сквера, окольцованного трамвайной электролинией, дожидался «форд», успели скатить с платформы. Тут же разгуливал Андгуладзе, покуривали спешенные кубанцы, охрана.
— Выспались, Георгий Бежанович?
— Харашо, Якав Александравич. Вэликое дэло… сон. Полчаса всэго! Как магылу провалился… — начдив-13, прихлопнув черную папаху на высокий выпуклый лоб, сухой смуглой пятерней оглаживал круглую белую бородку, прищуренные оливковые глаза озорно лучились; уж третий десяток русскую пехоту водит, виски посеребрились, а акцент сохранил — нарочно, видать, для форсу. — Гатов апять бой!
Садиться в автомобиль расхотелось. Надоел до дурноты болтающийся под ногами пол вагона. Город он знает плохо, бывал проездом. По центру пройдет пешком. Увидит больше. На автомобиле проскочит позже по окраинам, приглядится, где расположить войска для обороны.
Махнув перчаткой шоферу и конвою следовать за ними, Слащов крупно пошагал вдоль трамвайной линии. Белая косматая бурка, сбитая локтями, поднялась, обнажив длинные голенастые ноги в красных бриджах и лаковых сапогах; сапоги изящные, тонкой работы, известной петербургской фирмы братьев Ратнеров, фасона генеральского — бутылкой. Жесткие задники над высокими каблуками украшали массивные серебряные шпоры, какие носили еще во времена Екатерины Второй. Мелодичный звон звездастых плашек не заглушался стуком подошв о булыжную мостовую. За развевающимися полами бурки полукругом двигались офицеры. Краем уха Слащов слышал, как Дубяго делился с Андгуладзе о Май-Маевском… Вывезли пьяного до беспамятства из Харькова… У него, Слащова, к бывшему командующему Добрармией не было острой неприязни; по совести, уважал за доблесть и личную храбрость, проявленные еще в Великой войне, с немцами. Старый холостяк, выпивоха, не в меру раздобревший чревом от излишеств; души незлобивой, за славой не гоняется вроде того же Врангеля, слава сама его находит. Но, похоже, звезда его, так ярко блиставшая, скатилась…