— По сведениям губернского врача, приставленного к тифозным баракам, в армии Махно почти половина больны тифом, — сообщил Дубяго, получивший только что сведения от догнавшего адъютанта. — Не совсем здоров и сам Махно. На коляске увезли…
— Истинный бог, укатил Нестор на фаэтоне, весь чисто обложенный коврами. — Все, как по команде, поворотились на шепелявый голос. — Видал, как вота вас собственными глазами. В аккурат пересек прошпекту вот туточки… Садовая улица она называется… Так и покатил шажком, помаленьку, видать, на Херсонскую… Это в сторону Рыбаковской балки, где кирпичные заводы…
Старичок мал ростом, в пояс им всем. По виду — дворник, в фартуке, когда-то белом, с метлой. Никто не углядел, как он оказался рядом. По наспех нацепленному фартуку можно догадаться, что вынырнул он из подворотни не ради прямых своих обязанностей; судя по слою палых листьев и прочего мусора, не брался за метлу все шесть недель последнего владычества Махно. Явился выведать, высмотреть. Так и есть: раскрыл свои намерения.
— А чьих же вы будете? — красновекие глазки цепко ощупывали каждого из офицеров и опять возвращались к Слащову: явно сбит с толку его необычным нарядом. — Гляжу, гляжу… Побывал тута летось знатнейший воин… В бурке, но в чеченском…
— Генерала Слащова не слыхал? — больше всего он опасался, как бы подчиненные не проникли в истинный смысл его вопроса; страстно хотелось услышать от этого простого мужика, в данный момент олицетворяющего для него весь русский народ, утвердительный ответ.
— Не слыхали про таких, не ведаем… — простосердечно сознался дворник, виновато прихлопнул себя свободной рукой по фартуку. — Губернатор Щетинин в генеральском чину… Еще Шкура, из чеченцев… Опять же генерал. Ентих знавали… Сурьезные люди. Батька Нестор Иванович супротив них послабже выглядел… Однако ж… тожеть из сурьезных…
— Видал вблизи Махно, говоришь? Каков он из себя? — Дубяго поспешно вмешался, видя, как нервно заходили ноздри у командира корпуса.
— Как же, видали-с… Оченно. Нашевский. Сам-то я родом с Гуляй-Полю, Александровского уезду. К Кривому Рогу, словом, поближе. Так Нестор — гуляйполевский, из худородной семьи, крестьянской. Росточка мелкого, малость вот поболе меня. Цепкой на глаз, видючий… Жаль, с чудинкой…
— С чем, с чем? — Слащов уже одолел вспыхнувшую было в нем неприязнь к старому шепелявому придурку, любопытство взяло верх.
— Стих такой у нем… Против городов, стало быть. Правда, зараз поостепенился. А то вон, в прошлом годе… Ездит по улицам с пушкой. Какой чуток богатенький дом, двухэтажный… В упор стрелял, верхний этаж сымал. Ровнял с хутором, стало быть.
— Скажи, старик, офицеров он много расстрелял?
— Не без того… — дворник замялся. — И в кожанках тож, комиссаров, из жидов которые… Сподручные у него… братья Левка и Данька. По прозвищу Зеньковские… Каты звестные, не приведи господь.
— Зеньковские сами ведь евреи, — подал голос один из офицеров. — Как же? Расстреливал, а у себя терпел?
— Не скажу, господа славные… Скрозь вон на тумбах поразвешано… Не в чести они были у батьки.
— Женат? — опять спросил Слащов.
— Хто?
— Махно.
— Как же… Прошлой осенью свадьбу сыграли в Гуляй-Поле. Пригожая бабочка. Галина… Андрея Кузьменки девка, суседа мово.
Отпустили с богом. Вышагивая дальше, Слащов уже внимательнее разглядывал изуродованные дома. Слова дворника походили на правду; свежих разрушений вроде не наблюдалось, зато «чудинка» батьки видна. Редко торчит в целости двухэтажное здание; попавшие в немилость исковерканы снарядами в упор, снизу вверх. Это в первое его правление. Что же заставило Махно нынче проявить к городу милосердие? А не связан ли он с большевиками? Город фабричный… Может, ждет с опущенной головой прихода красных? А куда ему иначе деваться? В Турцию? Кубанцы растерзают в клочья. Во второй половине октября за десять дней боев со Шкуро Махно ополовинил ему корпус — почти шесть тысяч конников высек из пулеметов, как бурьян…
Приблизился заметно собор. Последнюю версту проспект шел в гору. Слащов натопался, сердце колотилось, как у воробья. Характер не дозволял сесть в машину; Дубяго осторожно предлагал. Нет, своими дойдет. Вынул табакерку, зарядил обе ноздри. Кокаин подбодрил ноги, освежил дыхание.
За поворотом трамвайной линии внезапно открылась Соборная площадь. Едва не задохнулся от восторга. Плац ровный, как стол, покрытие булыжное. Сквозь ветхость и запустение угадывались прямые линии и углы; могла бы поспорить с Дворцовой и Красной. Не один его корпус можно разместить для парада. Даже собор, величественный и внушительный издали, как-то потерялся на вольном просторе. Здание светлое, крыша красная, жестяная; над предалтарной частью — зеленый купол, над входной папертью — двухъярусная колокольня со шпилем. Что издали принял Слащов за кресты — оказалось позолоченными вазами, венчающими верхний ярус колокольни, вокруг шпиля их восемь. А крест один — на куполе.