— Кафедральный Преображенский собор, — продолжил пояснения один из офицеров-оперативников, служивший в екатеринославской комендатуре до войны, — заложен в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году. Екатерина Вторая с императором Австрии, Иосифом Вторым, в самом деле тешили себя мыслью превзойти римский собор Святого Петра.
— А это что за столб? — Слащов остановился у дорожного столбика из известняка, чуть более сажени высотой, с остатками деревянной ограды вокруг.
— На этом месте, ваше превосходительство, когда завершилась церемония закладки собора, Екатерине подали карету… Отсюда и началось ее историческое путешествие в Крым, только что отвоеванный у татар… утвердить за Россией.
Встряхнув гудевшими от непривычной ходьбы ногами, Слащов вплотную подошел к ограде собора. Щурясь, всматривался в огромную икону на фронтоне паперти.
— Храм Преображения Господня, — прочел вслух церковную вязь поверх нее.
— Икона из Италии, ваше превосходительство. «Плачущий Спаситель». Цены ей нет…
— Что ж, ни Махно, ни большевики не позарились?
— Мужики и там и там крещеные… — обронил Дубяго.
Вокруг площади в облетевших хмурых парках, упирающихся в обрывистый берег колена Днепра, виднелись ржавые крыши потемкинского дворца, разного рода богоугодных заведений и дома архиерея. Эти достопримечательности уже не занимали. Взору открылась величественная панорама заднепровских синих далей. Где-то там, за насупленной грядой, Екатерининская железная дорога, связывающая красный север с белым югом. По ней через Синельниково, из Северной Таврии, торопятся сейчас эшелоны Донской кавбригады полковника Морозова, спешат к екатеринославскому мосту. Вот он — против вокзала, у пароходной пристани. Отсюда, с самой высокой точки города, ажурные металлические фермы кажутся сплошной серой плахой, переброшенной с берега на берег и уложенной на белые каменные быки. Там уже занимают оборону Кавказский стрелковый полк Беглюка, подоспевший в урочный час из Синельникова.
— Вам, Георгий Бежанович, оставаться на месте, — Слащов вытянул длинную руку в сторону Никопольского шоссе, отчетливо просматривавшегося без бинокля за еврейскими кварталами меж Рыбаковской и Жандармской балками. — Сосредоточьте всю дивизию. Окопайтесь. Времени — до вечера. Немного. Корпусную артиллерию стянем в район военных лагерей. Самая возвышенная часть города, как видите. Сюда же — резерв.
— Да, Яков Александрович, — согласился Дубяго, переняв обращенный на него взгляд комкора. — Бригада Тридцать четвертой дивизии уже заняла старые казармы Симферопольского полка.
— Махно будет наступать той же дорогой, какой ушел. Самое вероятное направление. Железные линии у нас, — продолжал Слащов, опять повернувшись к Андгуладзе. — Удар примите на себя. Бронепоезда с вокзала поддержат.
— Прымэм, Якав Александравич, будтэ увэрены.
— Что ж, завтра парад, господа.
Задрав голову, Слащов долго смотрел на купол собора. Вокруг ажурного креста металась встревоженная галочья стая.
Всю ночь не сомкнул глаз. Дотошно расспрашивал пленных. Типы попадались гнусные — всякий сброд, без определенного занятия и неизвестного сословия, не в меру болтливые и никчемные. Как по уговору, почти все перебывали на каторге, именуют себя «свободными гражда́нами», в армии Махно случайно, занесло ветром в теплые хлебные края. Иные тут же предавали «вождя всего украинского повстанчества», напрашивались на службу в добровольческие войска. С брезгливостью кошки, отряхивающей лапу, взмахом белой лосевой перчатки отправлял на виселицу всех без разбору. Всю ночь по его приказу ретивые до висельной работы кавказцы и калмыки выволакивали из госпиталей и частных домов раненых и тифозных махновцев — развешивали по голым деревьям и фонарям.
Уже к свету из города вернулся Дубяго. Возбужденный, злой, навалился с порога:
— Яков Александрович! Поимей бога!.. Ради сегодняшнего дня светлого, Георгия Победоносца… Все деревья и столбы, как грушами, увешаны по бульварам… Зрелище утром откроется… Коли в расход… балок немало окрест…
— Недорубанный лес быстро подымается. Чьи это слова, полковник?