— Думаю, великий полководец имел в виду… действующую армию противника, битую, но неповерженную. А добивать раненых, больных… Тем более вытаскивать из госпиталей… Суворов — русский человек, христианин, известен милосердием к побежденным…
— Суворов понятия не имел о гражданской войне… — Слащов выскочил из-за стола, заметался в тесном и низком для его роста салоне, нервно гримасничая и щелкая за спиной сухими пальцами. — Мы деремся не с регулярной армией… Банды взбесившегося мужичья! Нас-то они вешают, жгут, топят… Почитайте вот! Трех офицеров-добровольцев задержали в Новомосковском лесу… Сожгли заживо! В сентябре это… И тогда же… В Пятихатках. Махновцы окружили здание вокзала и из пулеметов расстреляли в зале первого класса офицерский бал. Бал, понимаете?! А здесь, в Екатеринославе?.. Расстреляны все, похожие на офицеров! П о х о ж и е! И я должен проявлять милосердие? К кому, господин полковник?
— Проявить гуманность к побежденному, ваше превосходительство… это возвыситься над ним, — набрякшие красные пальцы Дубяго зарылись в ворохе темных волос. — А так… бессмысленная жестокость. А вы давеча удивлялись, почему народ напуган…
Стухал неморгающий взгляд у Слащова, расслабились ноги в коленях, разжались кулаки; пробежался нервно пальцами по пробору, делившему жидкие желтые волосы на равные доли, усмехнулся, покачав круглой большелобой головой.
— Вы толстовец?
— Убивать — наша с вами профессия. Но война имеет свои нравственные принципы. Одно дело — враг внешний, иноземец, захватчик, посягающий на нашу землю, нашу самостоятельность… У России таких врагов предостаточно. Мы, военная косточка, воспитаны в духе высокого патриотизма. Защита Отечества для нас — превыше всего. Ну, само собой, царя и веры. А как прикажете понимать эту войну, нашу? В кого мы стреляем? Кто наш враг? Немец? Австрияк? Турок?
— Большевики — ставленники немцев…
— Оставьте, ваше превосходительство… Сейчас конец девятнадцатого, и в эти сказки уже никто не верит. А Красной Армией кто командует? Наши с вами однокашники, сослуживцы… Полковники, генералы… Те, с кем мы воевали против немцев и турок. Офицерский корпус до войны насчитывал более полумиллиона, а в войну — весь миллион. Где они? На нашей стороне, белой, десятая доля. А остальные? Выходит, на красной. Одно имя… Брусилов! Там. А Каменев, главком? Полковник Генштаба. Егоров… Шорин… Селивачев… Клюев… Имена! Полковника Егорова я знаю лично, по Сто тридцать второму Бендерскому полку. Уж куда был верный защитник царя и престола. А что заставило его стать под красное знамя? А что заставило вас стать под трехцветное?
— Положим, я из-под него и не уходил…
— Отговорка, ваше превосходительство. Простите, нежелание видеть происходящее. Вы, как немногие, может быть, еще сохранили в себе первозданные идеалы нашего движения. Но идеал — сфера духовная… А на деле? Виселицы, сироты, русская кровь льется… Знамя наше давно потеряло ангельский белый цвет. На белом пятна крови далеко заметны. А что осталось от триединого символа? Монарх — сошел по собственному ничтожеству. Вера — пошатнулась. Отечество? Да откуда ж ему быть, если мы полностью на содержании французов и англичан? Колониальные войска в портах. А немцы — так те в Ростов входили. Такого позора Россия сроду не знала! Сами же вы не раз говорили… Вот и выходит… мы с вами, на родной земле, отверженные. Локоть к локтю с интервентами.
Лампа мигала в такт тяжелым шагам комкора. Сорвал с плеч накинутый голубой ментик, оглянувшись — на что повесить? — швырнул в кресло. Белоснежная батистовая рубаха, подтепленная светом от лампы, освежила небритое, землистого оттенка лицо. Длинные серо-зеленые глаза его одичало мерцали, как у кота, прижатого к стенке собаками. Видно, у самого вопросов скопилось немало…
— С такими мыслями, полковник… остается в петлю! Вас-то, собственно, что привело к нам? Не понимаю… А если на то пошло… Честью русского генерала клянусь… Уходите! На север… Не помешаю.
Явственно проступили ямочки на румяных округлых щеках Дубяго — усмешка? смущение? — и только в глубоко посаженных южных глазах, синих, опушенных густыми ресницами, укор. Укор и в словах:
— Яков Александрович… До конца пронесу с вами наш тяжкий крест. Разделю и участь… Я такой же идеалист, как и вы. Только вы все еще витаете в облаках, в белых одеждах, с карающим мечом…
— Вы, надо полагать, спустились на землю?
Вымученная улыбка в момент состарила генерала; ссутулившись, он тяжело осел в кресло, на куртку, откинув худые длинные ноги.