— Да, — Дубяго кивнул, пораженный изменившейся внешностью комкора. — К сожалению. Под ногами земля совсем иная, если смотреть не с прекрасного высока. Идеал не схож с подлинным ликом. Все изменилось. Нет уже среди офицерства тех высоких помыслов, с какими мы сходились на Дон и Кубань под знамена Корнилова и Алексеева весной восемнадцатого. Полтора года кровопролитных боев изгадили душу, развратили… Человеческая жизнь потеряла всякую цену… И русский народ не видит в нас освободителей…
Слащов скорбно покачал склоненной головой.
— Вы искренний человек. Ценю… И вот что попрошу. Стабилизируется фронт — подадите рапорт. Гласности предавать ваши откровения не стану. Но и воевать бок о бок с вами, полковник, не смогу. Хотя, свое дело вы знаете…
В салоне установилась звенящая тишина. Слышно, как потрескивает круглое пламя лампы-молнии да топчется часовой в тамбуре.
— Надеетесь, стабилизируется?
— Несомненно. Не далее как на Дону и в Царицыне.
— Киев жаль, оставили.
— Да, это усложнило наше с вами положение… А позиция для обороны здесь, на порогах Днепра, выгодная.
— Не будь в тылу крестьян Махно…
Слащов скривился, как от зубной боли, но на замечание начальника штаба не отозвался.
Завтракал генерал у себя в купе. Один, Жена моталась верхом за городом, среди окапывающихся частей, с его распоряжениями. Штабистам накрыли в ресторане, на вокзале. Отказался. Удовлетворившись холодной телятиной и стаканом горячего молока, велел доставить на повторный допрос одного из немногих, кого обошел брезгливый взмах лосевой перчатки.
Почему сразу не повесил махновца и какая нужда говорить с ним еще раз? Ночной разговор с Дубяго, что никак не выходит из чугунной головы, тому причиной? Возможно. «Витаете в облаках, в белом плаще, с карающим мечом…» Что тут обидного, унизительного? Напротив, лестно. Ангел с мечом. Рыцарь в белом плаще, карающий мечом зло… Жаль, не нашел слов достойно ответить Дубяго. Так, отмахнулся, рапортом пригрозил… Конечно, рапорт примет и даст ему ход — от слова своего не отступится. Тот же Дубяго перестанет уважать. Жестоко, полковник? Да, жестоко. Но бессмысленно ли?..
Впустив за борт ментика прохладную руку, растирал занывшую вдруг левую половину груди; что-то часто стало отзываться сердчишко. Да, работа у него грязная… Но кто-то же должен ею заниматься! Не всем же кресты целовать на победных молебнах.
В дверь постучали. Сотник Фрост, адъютант, ввел ночного знакомца. При дневном свете пленный выглядел моложе. Ламповый свет старил заросшее бурым волосом лицо, углублял глазные впадины, морщины на висках. По припухлым векам и бордовому рубцу на скуле заметно, что он спал. Есть ли пятьдесят? Глаза не темные и не злые — светлые, с голубизной, и добрые. Бородка подстрижена, повита густо сединой.
— Успел, вижу, соснуть?
— А что нам, ваша ясность? Сон — первейший признак чистоты души человеков. А кто не спит? В ком смута, нудьга… Вы, к примеру, глаз не смыкали…
— Величать как?
— Кого? — не понял пленный, опасливо топчась у порога.
— Тебя, кого еще…
— Павлом. Батюшка — Арсений.
Ночью бандит назвался бывшим церковным старостой; не скрыл, у батьки Махно с самого что ни на есть «первоначалу» состоял при казне, а вот уж по осени лично Нестор Иванович обнаружил в нем «дар слова» и выдвинул в «комиссары». Захвачен в тачанке, как доложили, с белыми буквами на черной спинке «Р. В. С.». Оказалось, агитатор при газете «Шлях до воли». «Письменностью» едва владеет, сознался сам, берет за душу «живым изустным» словом. Слащов убедился, что «изустный» махновский газетчик знает немало и может поведать нечто любопытное о самом Махно. В конце концов это и помешало ему разделить ночью участь его «товарищов».
— Присаживайся, Павел Арсеньин… Рассказывай.
— Про што сказывать? Вчера как бы обо всем обговорилось. — Не ожидая повторного приглашения, он скоренько опустился на диван, основательно умостился, придавив шапку обеими руками к коленям. — Жизня, ваша ясность, она как бы со своими причудами… Третьего дня токмо батька призывал меня до себе… Эт в губернаторские покои, по Катеринскому, возля поштвы. Он имеет моду вот так-та с пленными аль арестованными Левкой Зеньковским при допросах входить в душевное собеседование. Любит потемки человечьей сути, мылится докопаться. С каторги принес любознательство. И чахотку…
— За политику отбывал Махно?
— Убивство. Сказывает сам, жандарма порешил… А промеж народу слух — братана свово… Я не знаю в достоверности… Сидел в Бутырке, на Москве, оттуда в Сибирь… десять лет каторги…