— Перебил тебя… — Слащов отодвинулся, прислонил голову к холодному оконному стеклу. — Продолжай.
— Да, к чему я?.. Ага, сам батька не в ладах с изустным словом. А как без слова влезешь ближнему в душу? Призывает на такой случай своих комиссаров. В этот раз кликнул меня… С порога вижу — не из ваших. Хрупенькой, стриженой, одне скулья торчат, а в глазах бесы… Красный. Дым коромыслом! Гора окурков… Батька так-та не курит, а коли припрет… До белого каления, гляжу, доведен. О коммунии речь, о чем же еще? Большевичок не из простых попался, взял батьку за уторы… Черный Нестор Иваныч, како чугунок. Я-та свое дело знаю… Приноровился, хвать за мягонькое… А откель вы, мол, красные голодранцы, ситцу на общее одеяло настачитесь? Ух, завертелся!.. Ужой на вилах. А крыть-та нечем. Так и вызволил батьку.
— Суть спора в чем?
— Как в чем? — мохнатые брови пленного удивленно поползли на лоб. — Нестор Иваныч коммунист настоящий, не то что красные да петлюровцы, жидами купленные. Кажному разрешает взять вещей по одной паре токма для себя, а возьмешь больше — расстреляет…
— Еврейский вопрос вами заострен…
— Нет, нет, ваша ясность, — кротким жестом «комиссар» отвел явный навет. — О еврействе, как вы изволили выразиться, у нас с вами изрядные расхождения. Погромные действа претят нам. И в программе нашей то место означено… Не о евреях речь — о жидах. Экспроприируем экспрапруаторов со всей революционной законностью. Батька сельские еврейские общины трогать не велит, оружию им вделил. А как-то по весне расстрелял свой отряд — душ двадцать — за разорение еврейской земельной колонии.
— Тонко, ничего не скажешь. Настолько тонко, что я лично не вижу разницы.
— Э-э, ваша ясность, не усмехайтесь… Вопрос в самом деле тонкой, а батька решает его мудро. Однова — еврейские халупы по Жандармской балке… Другое дело — тут, на Озерной стороне, по Катеринскому, всякие там… буржуи, словом…
— Мои войска погромов не устраивают. — Слащов нахмурился и тут же сменил разговор. — Махно кто сам? Из учителей, говорят?
— Бамагу имеет… Но, кажись, не практиковал. Когда же? Ему-то и годков всего ничего, тридцать первой. Все воюет.
— За что? За Советы?
— Мужицкие, — уточнил махновец.
— Большевики тоже за Советы… крестьянские.
— Э, не-е… А окромя крестьянских?.. Власть-та первейшая гражданином Лениным отводится пролетарьяту. А кто такия, пролетарьяты, а? По-нашему, беглые, от земли убегшие… Иудино семя. Бросивший землю бросит и отца с матерью, детей, кровь свою предаст, память колен. Как звестно, из села бегут лодыри, горлопаны. А куда бегут? Вот, в города, богом проклятые. Сбиваются в серые массы, голодные, оборванные, ни кола ни двора… В бараках ютятся, на общих нарах, како тюремные. Они-та и бузят, горлопанят… Свободу-де им подавай, власть…
Махновский «комиссар» уловил во взгляде белого генерала что-то обнадеживающее; лихорадочно прикидывал, где, в каком месте сокрыта его судьба, чутьем своим крестьянским силился выйти на едва приметную в потемках тропку, которая выведет его к воле, к жизни. По изменчивой властолюбивой складке губ, шевелению ноздрей, нервному дерганью рук и ног чуял — человеческая слабость, как-то: мольба о пощаде, слезы, трусость или предательство — претит деникинцу; особо чуток генерал к корыстному слову, лживому. Передергивает всего.
— Батька Махно объявил войну городам, ваша ясность. В них сосредоточие зла капитала и угнетения, вертеп разврата и божья кара. Призываем несчастных переселиться в села, вернуться к первородному земельному труду. Земля спокон веку…
— Большевиков расстреливаете?
— Не кажного… Последнее время, замечал… — Махновец, сбитый с толку неожиданными вопросами, не мог сообразить, что хотят от него. — Батька больше уговором действовал… В карты сажал с собой. В карты — признак опасный… Как-та по осени, прошлой еще, поймала австрияков-офицеров… Заставил играть. Двое суток резались без передыху. Когда те выиграли — велел расстрелять.
— Не о немцах спрашиваю, — Слащов упорно докапывался до своего, скрытого.
— Помню, в своем доме, тут же, в Катеринославе, был арестован Левкой командир Третьяго Крымского повстанческого полка. Полонский фамилия ему была. Из пролетарьятов… Схватили вместе с большевиками местными, те пришли до него… Батьку отравить замыслили. Всех и порешили… А последнее время, примечал, не очень ликвидировал. Дозволил им даже вести работу средь наших войск, к красным сманивать… Токма мужики все к батьке прибиваются…
— Что же мужики у Махно ищут?