— Батька — наш. Он и стакан водки выпьет с нами, и речь скажет, и в цепи дойдет. Валом до него хозяйственный мужик…
— Есть несообразность в действиях Махно. Прошлой осенью отбили у Петлюры Екатеринослав… Разрушали город, призывали горожан переселяться в деревни. Этой осенью выгнали из города губернатора Щетинина… Махно вел себя уже по-иному. За несколько недель вы не разрушили ни одного здания…
— Ваша ясность…
— Погоди! Что заставило Махно сменить гнев на милость?
— Есть тут секрет… Задурил батька, — махновец с укоризной покачал кудлатой головой. — Стих нашел на ево… Создать на Украине мужицкое государство, то бишь республику. А како без стольного граду? Но эт догадки мои, батька от нас приховывает… Узнают мужики — разбегутся доразу. А сечевиков скока? Жменя.
О «сечевиках» Слащов наслышан. Немало и повидал ночью. Гвардия махновская. Всегда при батьке; щеголяют в шутовском запорожском наряде — вышитые крестом полотняные рубахи, широченные шаровары, красные чулки; холодало — доставали из рундуков тачанок австрийские шинели и каски, поверх напяливали нагольные шубы, обычно грабленые. Братва загульная, бесшабашная, бессемейная, живущая одним днем, зависимая от воли ветра, как перекати-поле. Пограбить, выпить, поесть, потискать бабу на сеновале — вся потреба. Большая же часть армии Махно — крестьяне, сформированные в полки по названиям сел; с виду — самые обычные селяне, в домашней обиходной одежде; при неудачах, когда подопрет, разбегаются на бричках по своим подворьям, оружие прячут по застрехам, в скирды. Ждут очередного скликающего посвиста. А в то время Махно с сечевиками в другой местности набирает новые полки. Как и сейчас где-то…
— Селяне сечевиков не жалуют за разгулы и разбои, — с сердечной скорбью сознавался «комиссар». — Постоянные раздоры меж ими… До убивства доходило. Особо распоясавшихся сечевиков кончали. Мужики окрестили их «ракло́» и настоящими махновцами считают себя.
О составе армии Махно, системе организации и управлении, о необычном для регулярных войск быте, нравах, взаимоотношениях подчиненных с командирами наслушался генерал от других пленных. Попадались занятные субъекты, вроде этого «комиссара»-газетчика. Учитель один, сельский, особо запомнился, из «коммунистов-максималистов» отрекомендовался, краевед изрядный — о Запорожской Сечи любопытно говорил, об острове Хортица.
По Днепру проходил торговый путь славян в Византию. Опасаясь набегов степняков, сбивались большими дружинами; миновав пороги, самое опасное место, причаливали к острову — принести богам благодарственную жертву. Само слово «Хортица» греческое — «Святой Георгий». У острова сходились русские князья с дружинами для походов на половцев. В середине шестнадцатого века на Хортице построил укрепления «начальник Украины» князь Дмитрий Вишневецкий, для защиты торгового пути; турки разрушили. Через полсотни лет гетман Сагайдачный укрепления те возобновил: обвел земляным окопом и деревянным тыном — засекой — «Сечь». Хортицкая сечь — первый запорожский кош. Петр Великий жестоко наказал запорожцев за измену Мазепы — разрушил Сечь. Она вновь ожила и вновь, окончательно уже, пала от руки князя Потемкина-Таврического.
На бойком месте, оказалось, сидит Екатеринослав. В семнадцатом веке поляки воздвигли в большой излучине Днепра, у начала порогов, крепость Кайдак. Казаки разорили ее и рядом устроили слободу Половицу (полуничная ягода — телеги становились красными после проезда по степи). Разгромив Сечь, Потемкин начал строить Екатеринослав на левом низком берегу; весной обнаружилась промашка — в высокую воду левобережье затопляется. Пришлось перебираться на правый берег, на место слободы Половицы.
Занятно было слушать учителя. Обрывки гражданской истории, перепавшие в училище да академии, память военного отбросила как ненужное. О Запорожской Сечи сохранила разве что картину художника Репина, так, в общих чертах… А простой народ помнит и чтит. Не случайно Махно в своей пропаганде поднял на щит имена известных казачьих бунтарей — Разина, Булавина, Пугачева… Где-то здесь и секрет его популярности у мужиков.
Покоренный светлой памятью сельского учителя, расчувствовался и выразил ему расположение: заменил веревку расстрелом. Ответом был поражен.
— Господин генерал, запорожского казака виселица не унижает. Напротив!.. Возвышает… над землей. Ближе к богу. Кол, плаха оскорбляют человеческое достоинство. А к пуле мы непривычные. Прошу вас, ради нашего разговора… Не делайте мне исключения…
Сейчас, при дневном свете, вглядываясь в страшно спокойные, думающие о живом глаза, Слащов и не пытался сломить дух этого безграмотного мужика, полного достоинства и — диво! — не выказывающего должной ненависти к нему, врагу.