— Павел Арсеньин… ночью ты отказался ответить… какими силами располагает в данный момент Махно. Что ж, человек я военный… Верность долгу в солдате ценю больше храбрости. Во всяком случае, не меньше. Не повесил тебя… Хотя другие, кто и отвечал на этот вопрос… участи своей не избежали. Тебе дарую жизнь. Не задаром… Нет-нет, никаких военных тайн взамен не потребую. Надеюсь, известно вам о положении на фронте? Махно знает?
— Не то што бы, ваша ясность… Слухи всякие. От пленных же… Как бы не у Синельникова замечены разъезды красных.
— Ну, это слухи… — Слащов потянулся в карман за табакеркой. — Красные гораздо севернее… Так вот, я отвоевал у Махно екатеринославский плацдарм. Здесь буду встречать красных, на днепровских порогах. Через недели три, от силы — месяц, большевики подойдут к Екатеринославу. А в тылу у меня… вы. Профану ясно положение моих войск. Оттого прошу… Не требую, Павел Арсеньин… прошу… С красными у Махно как? Все отвечали на этот вопрос. Всякого наслушался. Не таи… Цену за ответ даю тебе немалую…
Дрогнули припухлые веки у махновца, упрямо шевельнулись бескровные губы, проглядывающие сквозь нависшие густющие усы. Задержав вздох, долго разглядывал свои тяжелые красные руки с вздувшимися фиолетовыми венами, умощенные на овчинной шапке, зажатой коленями.
— Поторопились вы с дарственной, ваша ясность… Ей-богу. Сладкого ответа для вас не имею.
— Правдивый давай.
— Не тешьтесь, одно скажу… Сделает батька все, чтобы вернуть город. Он просто не ждал вашего отчаянного манира по криворожской чугунке… Здраво судить, вы в самое что ни на есть пекло влезли… Силком влезли. А зараз, конечное дело, вас оторопки берут… Получается, навроде раскаленной оськи вы… меж молотом и наковальней. Сплющут. Воевать с красными батька боится. Как это, сами посудите, мужик на мужика? Но то наши думки. А каки думки у головки большевичков-товарищов? Понятия не имеем. Наши дорожки этим летом разошлись с красными. Не без вашей помощи… деникинцев. Однако ж батька честно бился эти полугода, один, почитай, с Петлюрой и с вами. Учесть большевики могут такия ево заслуги?
Какой уже раз вытаскивает Слащов табакерку, повертит, пощелкает крышкой и обратно всовывает в карман бриджей. Откровения махновца не такая уж новость для него: что-то знал, кое-что предполагал, напрашивались сами собой и выводы. Но в голосе этого человека, в глазах, во всем простецком облике ощутил тяжесть своего положения. Даже мужик это чувствует глубже, нежели он сам! «Силком влез». Не столько силой — больше разумом. Маневр блистательный с оперативной точки зрения, достоин разбора в аудиториях Академии Генерального штаба. Но чего ради?! «Раскаленная оська…» «Сплющут»! Куда его черт несет!
— Дай-та бог… — после короткого молчания сознался махновец. — Я лично желаю того, ваша ясность. Не обессудьте. Стрелять мужик в мужика… преступление перед богом. Виноватого надобно щупать, стравил кто нас. С ево потребовать ответу… Но батька, право, подозрительный по натуре… Жесткий. И анархисты, антихристы энти, с панталыку сбивают. Боится он приходу большевиков. Ничего доброго они нашему обчественному устройству не несут. А куда деваться? Протянет им руку, если таковая посунется с той стороны… На сей предмет и нужон ему Катеринослав, для весомости, престижу… Так выходит, ваша ясность… не тешьтесь, ждите с часу на час. Не оклемался батька еще от тифу… Однако ж, думаю, не удержит это его…
Допрос окончен. Закусив губы, прикрыв глаза, воспаленные от бессонных ночей, кивал на дверь:
— Ступай. Адъютант отведет к коменданту вокзала, получишь бумагу… Пропустят на Никопольское шоссе. Не тешусь. Буду встречать. Тех и других…
Отвернулся к окну, не отвечая на поясной поклон мужика.
Пророчество бывшего церковного старосты начало сбываться тотчас. Конная разведка махновцев от Карнауховских хуторов оврагами проникла на Чечелевку, привокзальную окраину. Кавказцы Беглюка, вкапывавшиеся в раскисшие глинистые яры Аптекарской балки и в кладбищенский бугор, отогнали смельчаков ружейной пальбой. Ни полковник Беглюк, ни генерал Андгуладзе, ответственный за оборону южного участка, не придали значения вражеской разведке. Воспринялось всеми как налет воровской шайки, отколовшейся от убежавшего противника с целью поживы.
Именно так было доложено комкору. Слащов в спальном купе принаряжался у зеркала для парада, когда постучал капитан Мезерницкий. Начальник конвоя уже в парадном, при крестах; юное лицо со светлыми усиками и рыжими бачками матово отливало после бритья и холодной воды. Слащов поежился, представив себя на месте капитана, выскакивавшего каждое утро голышом по пояс на холод, где у ступенек вагона ожидал его вестовой с полным ведром.