Разгоряченное, перекошенное гневом и страхом лицо Беглюка на какой-то миг вонзилось в сознание и пропало — отобрала все внимание жена. Серые глаза, увеличенные возбуждением до неимоверных размеров, поглотили его вместе с лошадью. В такие моменты он просто шалеет от нее. Какая же красивая!..
— Яша… махновцы в поезде… Не успели подогнать паровоз… Там же Петро…
На людях Софья никогда не звала его по имени. Сжалось сердце от скорбной гримаски ее. Петро! Убьют сдуру птицу…
— Ты была в вагоне?!
Она кивнула, подтыкая милым домашним жестом коротко стриженные русые волосы под меховую шапочку.
— Подскакала с обратной стороны… Думала, там еще ты… Махновцы уже выбивали прикладами двери. Петра не сумела взять. Да и не утащила бы клетку…
— Мост?
— Казаки залегли с пулеметами… Георгий Александрович с ними… Махновцы ломятся в интендантские вагоны.
Так и думал. Запломбированные вагоны с барахлом соблазнят. Поджидают пушки: иначе мост не возьмешь. Выигрыш во времени малый, но достаточный… ликвидировать прорвавшуюся группу. Каков резерв у Махно? Вряд ли серьезный кулак сумел собрать за ночь в своих бывших тылах по речке Мокрая Сурава, а ныне так неожиданно перевернутых и обращенных в передовые позиции. Не стал ждать подхода главных сил. Торопится, торопятся батька… План напрашивался сам собой: войска из окопов не трогать, сдавить махновцев резервом с юга и севера в районе вокзала. Сам с конвоем в спешенном строю преградит путь к мосту.
— Вестовой Нечволодов! — повысил голос, хотя жена была рядом, — конечно, чтобы слышали все. — Вы уже хорошо знаете город… Скачите во весь опор к генералу Андгуладзе. Поднять дивизионный резерв. Возглавит сам генерал. Без промедленья ударить во фланг. Направляющая — Екатерининский проспект. Скачете!
Откозыряв, Софья круто развернула взыгравшего буланого конька, тут же скрылась меж серых дощатых строений кирпичного завода. Ей вслед незаметно исчез казак из конвоя.
— Фрост… срочно — Горяиново! Проберешься сквозь прорванный участок. С первой железнодорожной будки свяжешься с генералом Васильченко. Пусть двинет один бронепоезд с пехотным десантом. Ворваться на вокзал. Артиллерия противника пока на подходе. Одной бригаде наступать на Краснополье. Закупорить доставку резервов Махно от Карнауховских хуторов. Сергей… в твоих руках исход боя…
Проводив взглядом умчавшегося адъютанта, взмахом перчатки спешил тесно сбившихся казаков конвоя. Спрыгнул сам.
— Георгиевские кавалеры! К вам держу я свое слово! — говорил громко, почти кричал. — Вокзал в руках врага. Слышите, ход боя… Распространяется к центру города. Их встретят славные стрелки генерала Андгуладзе. Наша задача — мост! Умереть всем, но защитить. Я поведу вас! Не осрамим, кавалеры, нашего праздника — Георгия Победоносца! Обещал вам парад… Что ж, сдержал слово… Без оркестра… Зато под свист пуль. Умрем красиво, достойно русских гвардейцев!
Мезерницкий покосился на своих кубанцев. Окаменели, едят глазами комкора. Стой сию минуту перед ними другой кто, вышло бы пошлостью, позерством — слова, жесты, картинно отставленная нога. Этот же человек, одержимый, живущий в своем, созданном его воображением мире, покорял. Нет у него своей жизни, своего лица, земного, нынешнего, с кого-то берет пример, кому-то подражает… великому. А у самого — ничего, кроме жены, попугая да генеральских погон, добытых трудом и талантом. Ни с кем из своего круга не водит дружбы, на всех смотрит свысока. Солдаты его боготворят за храбрость, честность и справедливость; за это же высокое начальство его недолюбливает, держит от себя подальше…
Шагая след в след за генералом, едва не наступая на развевающиеся полы его бурки, Мезерницкий, вслушиваясь в шум недалекого боя, готов был в любой миг заслонить командира своим телом. Не сомневался, это сделает каждый из кубанцев-охранников. У капитана — по взведенному нагану в руках; генерал, как обычно, без оружия, руки свободно болтаются, изредка берутся за бинокль. С причудой такой казаки свыкнуться никак не могут; он же, Мезерницкий, видит в этом глубокий смысл — ему, начальнику охраны, всему конвою, безраздельно верит, вверяет свою жизнь.
У черной закопченной коробки тюрьмы, сожженной еще при Щетинине самолично батькой, нарвались на махновцев. Густой залп развеял заметавшихся от неожиданности мужиков в свитках и кожушках. Капитан доглядел: кое-кто из кубанцев успевал очищать карманы убитых. С опаской косился на белую бурку: увидит комкор — «слащовской фанерки» не миновать. У многих охранников липкие руки к чужому. Недавняя казнь в Мандриковке офицера за дешевое столовое серебро мало кого удержит от соблазна. У него в конвое — еще так-сяк, а что делается в частях!.. Далеко не все докладывается генералу…