К великой радости начальника конвоя комкор образумился: рассовав по карманам перчатки, взял у казака тяжелый ручной пулемет на откидных упорах, вскинул на плечо.
— За мной!.. За домами… скрытно… к водокачке! Ты, Вадим, отводи на нас махновцев…
Пригибаясь, Слащов перебежал проулочек и нырнул в ближнюю калитку. За ним кошками скользили один за другим конвойцы…
Бой затих к вечеру.
Собрались в отбитом штабном поезде; тут только вскрылись перипетии горячего дня. Ударная группа Махно силою до двух с половиной тысяч, с тачанками, обозом и артиллерией, прорвав кавказских стрелков полковника Беглюка, затопила весь Озерный край города; отчаянно махновцы лезли от вокзала к мосту. Путь им преградила горстка конвоя штакора, человек семьдесят. Среди населения поднялась паника; на мост бежали горожане, на своих подводах, со скарбом, со скотом, женщины тащили детей; сквозь них проталкивались охваченные страхом стрелки. Поток обезумевших людей захлестнул не только пешеходную, верхнюю часть, но и железнодорожную колею моста. Донские казаки, переправлявшиеся на городской берег, захлебнулись и не смогли перетащить ни одного орудия.
Героем дня, выходило, был командир корпуса. Слащов, усталый, осунувшийся, сидел в кресле, вытянув гудевшие ноги, равнодушно выслушивал начдива и комбригов, тоже измученных, как и он, но не без азарта и хвастовства друг перед другом в мельчайших подробностях вспоминавших какие-то совсем ненужные эпизоды и детали. Если и интересовало генерала, то лишь одно: как в общих чертах проводился в жизнь план обороны города, намеченный им вчера ночью, и какие распоряжения, отдаваемые им в ходе боя, оказались наиболее эффективными.
Что ж, Андгуладзе в который раз проявил себя молодцом — приказание выполнил. Правда, несколько переиначил: дивизионный резерв поднял в ружье, но сам не стал ждать, покуда солдаты выстроятся на плацу, со своими штабными и конвоем тесными закоулками, дворами и балками ворвался в здание вокзала, забаррикадировался и два часа выдерживал штурм разъяренных махновцев. Зайдя с тыла, их вызволила подоспевшая резервная бригада. Генерал Васильченко, начдив-34, воспринял его распоряжение слишком буквально; подчиненные ему офицеры по своей инициативе внесли немало полезного от себя. Корпусной резерв — бригада 34-й дивизии, — наступавший от Горяинова на юг, вскоре столкнулся у Краснополья с резервами Махно, которые тот передвигал к городу от Карнауховских хуторов. Бой завязался упорный; неизвестно, чем бы он мог окончиться, не прояви инициативы стрелковый полк этой же дивизии, стоявший в Сухачевке — на следующей станции от Горяинова. Ни он, комкор, ни начдив Васильченко, у которого и вовсе полк тот был под рукой, не увидели его выгодного положения, вообще забыли о нем в горячке. А именно он-то решил участь резерва Махно под Краснопольем. Без приказа вылез из теплушек и на звуки недалекого боя, огибая, зашел в тыл напиравшим махновцам. На левом фланге, у Днепра, где застала его, Слащова, атака противника, Махно ограничился демонстрацией…
План батьки рухнул. К четырем часам дня, оставив в городе до двух тысяч пленных, бросая раненых и убитых, он начал отходить, пробиваясь опять же по Никопольскому шоссе на Селецкое. Выявились и свои потери; у Махно огромны, но и они понесли немало. Пострадали особенно конвойцы, ведя неравный уличный бой; половины недосчитались. Капитан Мезерницкий, докладывая полковнику Дубяго о потерях, не удерживал слез. Погибла бы бригада 34-й дивизии у Краснополья, не подоспей самовольно полк из Сухачевки…
Не раз входил Фрост и тихо напоминал, что ужин давно стынет и Софья Владимировна заждалась. Слащов, кивая согласно, продолжал все сидеть в одной позе, неподвижно, что случалось с ним крайне редко. Умаялся до крайности, нет сил шевельнуть ни рукой, ни ногой, а идти надо, Софья устала не меньше его, ей тоже нужен покой. Жена не ляжет спать, покуда он не поест. При одном воспоминании о еде, особенно мясной, его сейчас мутило: навидался свежей крови, поротых ножом ран, развороченных взрывами человечьих тел и лошадиных туш. Можно бы стакан горячего молока да крепкого чая с лимоном…
Держали его не физическая усталость, не доклады подчиненных; разговоры их пусты и никчемны, вернее, они нужны начальнику штаба корпуса, оперативникам и корпусному попу, отцу Тихону. Наверняка начдивы и комбриги, даже полковник Дубяго, не ведают того, о чем тревожится он, командир корпуса. Для всех сегодняшний бой — победный; без сомнения, так — они выиграли сражение, за ними осталось поле битвы, с богатыми трофеями, с пленными, и они по-человечески вправе ликовать.