Но ему-то упиваться победой нельзя, негоже проявлять мальчишество в его чине перед подчиненными, хотя переполненная впечатлениями душа и просила выхода. Нет, суть не в том. Никто лучше него здесь, в штабном вагоне, не знает противника. В этом таится опасность. Распоясанные бандиты, не терпящие железного строя, партизаны… Не совсем так; внутренняя, незаметная глазу организация у махновцев есть, духовная связь прочная, неразрывная. Тем более у Махно положение сейчас, что называется, пиковое; ему во что бы то ни стало нужно вернуть Екатеринослав — выгоднее торговаться с большевиками. Чует сердце: Махно дальше Селецкого не уйдет, подсунут из Апостолова свежие части от главных сил — утром будет уже у города… За уходящим противником где-то в слякотной вечерней темноте по оврагам неотступно следует его разведка.
В то время как начальник штаба корпуса, закончив оперативное совещание, готов был отпустить командный состав, появилась первая весть от разведчиков. Отступающие махновцы остановились на речке Мокрая Сурава, у Селецкого, и замечено обратное передвижение по Никопольскому шоссе. Тут же донесли из Горяинова по проводам о новой переброске сил Махно от Карнауховских хуторов. Высказали предположение: свежие части, прибывшие из района Апостолова.
Чего опасался Слащов, на то и вышло. Генерал Скляров все еще не дотащился со своей Терской кавбригадой из Николаева к Апостолову. Зная комбрига, человека равнодушного и тупого, с умом и военным кругозором, в лучшем случае, хорунжего, представлял, что там деется среди его терцев. Не грязь их держит, сволочей, непролазная — нижнеднепровские богатые села, теплые хлебные хаты и сеновалы.
Вспыхнувший гнев возбудил угасшие силы. Комкор подобрал ноги, вцепился в деревянные подлокотники кресла; на командиров своих глядел так, будто видит их впервые. Дубяго попробовал было высказать сомнения.
— Яков Александрович, вряд ли Махно рискнет среди ночи на повторную атаку… С чем? У генерала Васильченко еще не прошли, наверное, кровавые мальчики от недавнего… под Краснопольем…
— Не кощунствуйте, полковник. Генералу Васильченко из Горяинова виднее, что делается на проселке меж Карнауховскими и Краснопольем. Отправьте ему мое приказание… Пусть отведет одну бригаду на позиции, какие он занимал до атаки. В Краснополье оставит сильную разведывательную партию. Чтоб разведка не смела отрываться от махновцев.
Заправив ноздри из табакерки, отчихавшись, продолжал, обращаясь к начальнику штаба:
— К рассвету закончить переправу донских казаков… С пушками поаккуратнее через восстановленные фермы…
— Якав Александравич… — поднялся с дивана генерал Андгуладзе, — мнэ, думаю, надо идты встречат гостэй.
— Да, Георгий Бежанович… Махно, по всему, пожалует к полуночи. Дороги ему известны… И в потемках найдет город, без фонарей…
Повторную атаку Махно начал в полночь…
Генерал Слащов проснулся в липком поту. Свесив с дивана босые ноги, промокал подолом батистовой исподней рубахи глазные впадины, за ушами. В купе студено. Влажная рубаха, остывая, шершавила ознобом спину. Рука по привычке потянулась к столику — зажечь лампу; сообразил, что свет вовсе и не нужен. Против окна — яркий фонарь, к чугунному столбу привалился часовой в тулупе.
Возвратись от тяжкого сна к яви, генерал острее ощутил только что пережитый страх. Дико распахнутыми глазами, все еще не до конца веря в свое пробуждение, окидывал живой комочек под клетчатым пледом на диване у противоположной стенки. Софья, как и всегда, спала в своей излюбленной позе — уткнувшись носом в подогнутые колени. Сон у жены на зависть крепок, хоть стреляй возле уха… Но стоит зашуршать коробком со спичками, моментом вскочит.
По выцветшему зябкому небу за окном понял: рассвет где-то близко; теперь уж вряд ли уснет. Нашаривая ногой под диваном сапоги, пытался восстановить хоть какой-то обрывок сна. Ч-черт, скорлупу не вымели… Что же его так напугало? Обрыв не обрыв… Да, крутой склон, густо поросший кустарником; кусты зеленые, в листьях… Зеленый цвет видит явственно, будто при дневном свете… Нет-нет, была ночная пора — небо-то совсем черное! Это он помнит совершенно отчетливо. Небо черное, глухое, ни крапинки… И все-таки, что же вогнало его в пот?
Сдернув с крюка бриджи, с сапогами под мышкой, он на цыпочках скользнул в салон. Ойкнув от боли, повалился на диван. Такое ощущение — наступил на битое стекло. Чертыхаясь, натягивал узкие бриджи на задранные ноги, не рискуя опустить их на пол. Сквозь исподники на диване прощупывались те же самые скорлупки. Проделки Петра, попугая: лущит, стервец, орехи в клетке, а скорлупу умудряется разбрасывать по всему вагону. Вестовые не успевают подметать за ним; вечно устелен пол, поверхности столов, диванов, стульев, дно самой клетки только чистое.