Обувшись, генерал зажег лампу. Со злорадством щурился на огромную клетку из ивовых прутьев, подвешенную посреди салона к потолку; белый, раскормленный до минорского петуха попугай от внезапного света затряс хохлатой головой, ошалело закартавил:
— Жене-аль Сла-щов! Жене-аль Сла-щов!
Попугай живет у генеральской четы уже более года. Приобретение случайное, со времен «ледового» кубанского похода, уже после гибели Корнилова. Так вот проснулся однажды в предгорной казачьей мазанке среди ночи от разговора за стенкой. Речь явно не русская и какая-то странная. Уловил подобие французской фразы, нечто похожее на «черт бы вас подрал»… Не было сил кликнуть вестового, заснул опять. Утром ночное пробуждение почел за сновидение. А оказалось, француз-матерщинник существует в природе вещей. Шикарный попугай какаду, петух, с белым, желтого отлива опереньем и роскошным гребнем на крючконосой голове; гребень напоминал плюмаж на кирасирском кивере. Пришелец из экзотических краев пленил чувствительное сердце генерала; говоря откровенно, решил все цвет — символ белого движения… «Пьёр», — ткнув в попугая корявым пальцем, пояснил старик хозяин. Выторговал.
С тех пор попугай вошел полноправным членом в семью Слащовых. Заменил он кошек, собак и даже детей, в появлении которых молодые супруги стали исподволь сомневаться. Наметившийся холодок между мужем и женой как-то незаметно прогрелся, вернулись опять под кров на колесах уют и согласие. Казалось бы, что птица, безмозглая тварь! Тем более и норов свой дурной попугай не скрывал. Крыл почем зря всех чужих, протягивающих к клетке руку, сердито топорщился, распуская плюмаж. Фраз уже нельзя разобрать, проскальзывали только отдельные слова; по ним еще можно догадываться о смысле. Сомнений не было, попугай получил начальное образование во французских портовых кабачках, а скорее всего, в матросских кубриках. За отсутствием практики, живого общения, он постепенно забывал произношение, коверкал слова на свой птичий лад и забрехался вконец. Бывшие хозяева, кубанские казаки, раздобыв клетку с диковинной птицей на базаре, не могли составить ему компанию.
Пробовали Слащовы словарный запас попугая пополнить. Наверное, все-таки возраст — не принимал, все как об стенку горох. Французские слова еще пытался воспроизвести, а от русских отворачивался. Генеральша все же добилась, заставила произносить его русское имя — Петро. Попугай, давясь, закатывая глаза и брезгливо морщась, выталкивал из себя: «Пе-е-о-о!» Софья уморительно смеялась. Генерала поражение на учительском поприще смущало недолго; напротив, он обнаружил светлую сторону в общении с таким балбесом-учеником. Не проболтается в черный час — в салоне ведь разговоров наслушается всяких. Чего доброго, начнет еще при гостях выбалтывать военные секреты, а то и хлеще — о присутствующих. Незаметно вошло в привычку: разрабатывая вслух план операции, вышагивать по вагону с попугаем на плече.
Окончательно избавившись от ночного страха, Слащов присел к столу, развернул планшет. Хотелось поглядеть на Крым, восстановить в памяти рельеф перешейков и пути подхода к ним с материка. Десятиверсток Крыма и Северной Таврии в планшете не оказалось; выматерил вслух адъютанта, сотника Фроста, ведь наказывал с вечера сменить район Екатеринославщины. С Екатеринославом — все, покончено.
На голос генерала отозвался Петро:
— Пе-е-о-о!
Попугая тоже покинул сон, он запросился из клетки. Генералу ничего не оставалось как пожелание исполнить — посадил птицу себе на плечо. В благодарность Петро терся головой о генеральское ухо, ласкался, как котенок. Подставив ладонь с орехами, Слащов зашагал по салону. Хруст скорлупы под сапогами, первое время так раздражавший и без того взвинченные нервы, теперь успокаивал. Орехов нет нигде, но Фрост как-то изворачивается.
Подумать было над чем. Более месяца, как он со своим 3-м армейским корпусом и приданными разрозненными частями бьется с неимоверно живучими, подвижными отрядами Нестора Махно за Екатеринослав. Брал город, оставлял и отбивал обратно… Две недели назад хитроумным маневром очистил его от махновцев; с тех пор выстоял шесть штурмов… А вчера — приказ Ставки, из Таганрога: отходить в Крым и принять на себя оборону Северной Таврии и Крыма. Без единого выстрела оставить Екатеринослав! Не обидно ли?! И не оставить нельзя. Не Махно тому причиной — грозно отозвался север… Казалось, ничто не предвещало грозы; лучшие войска Доброволии, «цветные», под духовые оркестры, с примкнутыми штыками прошагали за лето и осень через пол-России с юга на север. Орел взяли! Остановлены на полпути… к Туле.