Не скрывает от самого себя, было время, страшно завидовал «цветным генералам» — Май-Маевскому, Кутепову, Витковскому, даже этому кубанскому выскочке, гуляке и мародеру, вахмистру-генералу Шкуре… И фамилия-то у него самая подходящая — Шку́ра! Сменил на «Шкуро́» для благозвучия. Будто тем самым облагородилось его волчье нутро. Не побрезгуй Петро русским языком, научись выговаривать кое-какие сочные слова, пусть даже с французским прононсом, он бы мог поделиться с завсегдатаями генеральского салона мнением хозяина о Шкуро.
Отвлекшись от тяжких дум, Слащов ласково потрепал попугая за гребень.
— И дурак же ты, Петро, беспробудный.
— Пе-е-о-о! Пе-е-о-о!
— Вот именно. Раскроили нас большевики по хребту. Левая половина, рука и нога, волокутся от Киева на Одессу, правая — от Орла на Ростов — Таганрог. А мы-то с тобой?.. Не пришей кобыле хвост, по-русски говорится. Ну, скажи… «Не пришей…»
— Жене-аль Сла-щов! Жене-аль Сла-щов!
— Вот-вот, был женераль Слащов, да весь вышел. Раздавят нас с тобой красные, как… плевок. Из тебя хоть пользу извлекут — набьют чучело. А я на что сгожусь? Разве что шкуру… на турецкий барабан? А ведь — идея! Завещание оставлю какому-нибудь комиссару… Да самому Троцкому! Если иудейская натура его не побрезгует выделать шкуру русского генерала. Правда, есть тут сомнение… Может выделать и под хром. На сапоги, наверное, жидковата… На кожанку! Говорят, он и летом с кожанкой не расстается. Не-ет, напишу убедительно… Оченно, мол, прошу… только на барабан. Пусть не турецкий. Советский! Эх, Петро! Знал бы ты, как хочется остаться в России… Согласен даже в качестве барабана… На Красной площади или Дворцовой… видеть на параде шпалеры войск русских…
Мрачная шутка вытащила вдруг из подсознания забытый сон. Именно сон, тот самый, что вогнал его в липкий холодный пот. И не обрыв, поросший летним кустарником, приснился ему; память угодливо подсунула ему давно виденную картинку. Помнит и место… Весной это было, на Акмонайских высотах, откуда он, начдив-4, начинал отвоевывание у красных Крыма. А почему запал тот обрыв… Повесил там одного из своих унтеров… Врагов — комиссаров, рабочих, большевиков — дело обычное, а тут — своего… Повесил за вооруженное ограбление. В назидание живым, чтобы уберечь свои части от разложения, велел приколоть к груди мародера фанерку со словами: «Приказом генерала Слащова за грабеж». С той поры подобные таблички не однажды украшали повешенных на его пути…
А приснилась генералу белокаменная. Догадался только сейчас, что то была Москва. Лобное место! На Красной площади, против Спасской башни. Каменная чаша, на дне — дубовый пень в три обхвата; похаживает веселый молодец в кумачовой рубахе с топором острым… Ждет, пока он, белый генерал Слащов, разденется… Эти вот бриджи на нем, красного сукна, этот же светло-голубой гусарский ментик, расшитый золотым шнуром, с куньей опушкой по вороту, борту и рукавам. Глаза Слащова, лихорадочно блестевшие, с расширенными зрачками, остановились на белой лохматой бурке, висевшей в простенке. Не помнит, была ли на нем бурка?..
Генерал свел покрывшиеся вдруг ознобом лопатки, затравленно поглядел на посветлевшие окна. Сорвав попугая с плеча, сгреб его в охапку, нервно зашагал взад-вперед по салону на длинных поджарых ногах. Хотелось разом освободиться от омерзительного чувства страха и не к добру всплывшего в памяти жуткого сна. Перебарывало любопытство: как бы казнили, четвертовали либо сразу отсекли голову? Не досмотрел…
Нашагавшись, Слащов привалился в кресло; с ощущением физической усталости, чувствовал, пришло и душевное успокоение. Вскоре он уже подтрунивал над собой: «А какая тебе разница, сразу голову или с пятого взмаха? Конец-то один…»
В дверях, упершись взлохмаченной головой в притолоку, встал Фрост. Рожа заспанная.
— Раненько нынче, ваше превосходительство… Чай, не стреляют.
— То-то и оно. Стреляли бы, так спал. Я, Сергей, тишины боюсь… Пора бы тебе знать…
— Знать-то знаю, да в толк не возьму, ваше превосходительство. Тишины бояться… По мне, так и поспать бы в самую сласть, коли не ухает.
— Бог не обидел тебя… Дрыхнешь и в артналет, как сурок. Перевязку делали?
— А нашто? — сотник отмахнулся обмотанной пожелтевшим бинтом рукой. — На мне все раны как на кобеле заживают… Я чего пришел… Студено. Выдуло за ночь. Дров подкину в «буржуйку»…