Немало доводится Дзержинскому слушать вот так своих соратников, чьи жизни партия доверила ему. Слышал многих, собственно, всех. Этого человека, на сцене, в десятке шагов, готов слушать без конца. Не сразу обнаружил странность: в памяти не остаются какие-то внешние яркие проявления, вроде их и нет — смотрится цельно, сразу весь. А приглядишься, д в и ж е н и я: левая рука мягко, неприметно курсирует между вырезом жилета и карманом брюк, а правая… Правая на весу, на уровне груди, ладонью вверх; в глаза не бросается, сразу не поймешь. А ведь в ней — и с к у с с т в о оратора: следует логике мысли и отмечает ритм. Речь основательна, продуманна, причем продумывается тут же, на виду у всех; беглая находчивость не свойственна, чужда его сосредоточенности. Мысль, открытая, выпуклая, в и д и м а я со всех сторон, как скульптура, овладевает сознанием слушателей прочно, приковывает внимание и держит…
— Таково принципиальное значение субботников, показывающих, что здесь создается и начинает возникать в виде бесплатного труда, широко организованного на потребности всего государства, нечто совершенно новое, идущее вразрез со всеми старыми капиталистическими правилами, нечто более высокое, чем побеждающее капитализм социалистическое общество… Поэтому, когда в этом году, после призыва Центрального Комитета партии прийти на помощь стране, откликнулись сначала железнодорожники Московско-Казанской железной дороги, живущие в условиях наибольшего голода и наибольшей нужды, и когда появились признаки того, что коммунистические субботники перестают быть единичным явлением, начинают распространяться и встречают сочувствие масс, — можно было сказать, что тут мы имеем громадной важности принципиальное явление и что мы действительно должны оказать ему всестороннюю поддержку, если мы хотим быть коммунистами не только в смысле принципиальном, не только с точки зрения борьбы с капитализмом…
Кто-то дотронулся до локтя.
Ага! Прибыла опергруппа. Вышел в боковушку, прикрыл за собой дверь. Читал протянутый телеграфный бланк, еще ничего не соображая — медленно в о з в р а щ а л с я из зала.
— Что это… Кротов?
Оперативник, невысокий, узкоплечий путиловец, в ватной поддевке, по-простецки тернул рукавом под носом. Молчал выжидающе, уверенный, что текст телеграммы говорит сам за себя.
Ну да, обнаружена на Главном телеграфе. Фальшивка явная. Подпись-то! «Начальник Реввоенсовета Республики Ленин». Можно бы и усмехнуться святой наивности, но содержание… Приказ о немедленной демобилизации. Вникая, Дзержинский начал постигать истинный смысл подделки. А не обнаружь вовремя? Не ухвати за руку?! Представить трудно. Дошло бы до войск…
Другими глазами уже глядел на путиловца.
— Подпись любопытная, Феликс Эдмундович.
— Ну ты-то хоть сам понимаешь… что это такое?
— А чего не понимать… Разбираемся. Кто принял, знаем, А вот от кого?..
— Подключите Особый отдел… Павлуновского.
В зале шум. Догадался, Ленин закончил выступление. Надо поторапливаться. Через полчаса заседание Политбюро.
В дверях появился Мясников. Пропуская вперед Ленина, говорил:
— Я провожу вас, Владимир Ильич…
— Нет-нет, Александр Федорович! У вас серьезные дела… Мы с Феликсом Эдмундовичем… А охрана тут надежная… убедился. Работайте спокойно.
В автомобиле, бок о бок, Дзержинский поделился «уловом» на Главном телеграфе.
— За моим именем? Так-таки и подписано… «начальник Реввоенсовета Республики»?
— Грубо сработано, под мужика. А текст-то… о проведении демобилизации крестьянских воинских частей. Провокация могла бы вспыхнуть грандиозная…
— М-да… А Панков-то ваш… тоже «под мужика»… И надо же! Хромал натурально… — Владимир Ильич тут же унял смешок; завозился на сиденье, расправляя под собой складки пальто. — И что же вы намерены?..